<<
>>

ВВЕДЕНИЕ

Буржуазная политическая экономия после Маркса.

1. Историческая шкода в Германии. Социологическая характеристика истории школы. Ее логическая характеристика. 2. Австрийская школа.

Социологическая характеристика австрийской школы. Краткая логическая характеристика ее.

3. Англо-американская школа 4. .Предшественники австрийцев".

Прошло уже тридцать лет с тех пор, как „пламенные очи** великого мыслителя XIX века, идеи которого служат рычагом мирового пролетарского движения, закрылись навсегда, а между тем, вся экономическая эволюция за последние десятилетия— бешеная концентрация и централизация капитала, вытеснение мелкого производства даже в самых медвежьих углах, появление коронованных золотым венцом могущественных „королей промышленности[*] с одной стороны, рост армии пролетариата, „вышколенного, объединенного и организованного механизмом самого капиталистического производства" *)—с другой,—все это в гигантском масштабе подтверждает правильность теоретической системы Маркса, поставившего своею целью „открыть экономический закон движения современного капиталистического общества**. Тот прогноз, который впервые дан был в „Коммунистическом Манифесте а затем, в своем полном и развитом виде, в „Капитале", блестяще оправдался уже на девять десятых. Одна из самых важных частей этого прогноза—теория концентрации— сделалась теперь общим местом, вошла в качестве общепризнанной истины в научный обиход. Правда, ее подают обычно под другим теоретическим соусом, и она лишается той стройности, которая отличает теорию Маркса; но тот „экономический романтизм", который видел в ней лишь фантазию утописта, окончательно потерял почву, когда в последнее время тенденции, вскрытые и объясненные Марксом, прорвались наружу с такой бурной стремительностью и в таком грандиозном размере, что лишь слепые не могли отметить победного шествия крупного производства.

Если некоторые прекраснодушные люди в акционерных обществах видели лишь „демократизацию капитала*

и в своей сентиментальности считали их за гарантию социального мира и всеобщего благополучия (а такие люди, к сожалению, находились и в рядах пролетарского движения), то „экономический материал" сегодняшнего дня самым грубым образом разрушает эту мещанскую идиллию, превращая акционерный капитал в могучее орудие кучки узурпаторов, беспощадно подавляющих всякое стремление вперед со стороны „четвертого сословия". Уже это одно показывает, каким важным познавательным орудием служит тооретическая конструкция Маркса. Но даже такие явления капиталистической эволюции, которые выступили на сцену лишь теперь, могут быть поняты только на основе марксова анализа [†]). Образование могучих предпринимательских организаций, синдикатов и трестов, возникновение невиданных по своим размерам банковых организаций, проникновение банкового капитала в промышленный и гегемония „финансового капитала" во всей экономической и политической жизни развитых капиталистических стран,—все это лишь усложнение тенденций развития, анализированных Марксом. Господство финансового капитала лишь ускоряет во много раз движение концентрационного винта и превращает производство в производство обобществленное, созревшее для перехода под общественный контроль. Правда, не так давно буржуазные ученые провозглашали, что организации промышленников положат конец анархии производства и уничтожат кризисы. Но, увы! Капиталистический организм по-прежнему периодически бьется в судорогах, и только уж совсем наивные люди могут говорить о возможности исцеления при посредстве „розового масла" реформистских заплат. Историческая миссия буржуазии, которая уже „обегала" весь земной шар, приходит к концу. Настает период широчайших выступлений пролетариата, борьба которого уже теперь выходит из национально-государственных границ, принимает все более форму массового давления на командующие классы и подходит вплотную к реализации конечной цели движения.

И недалеко то время, когда сбудется основное предсказание теории Маркса, и „пробьет час капиталистической соб- ственнности"... Как убедительно, однако, ни говорят все эти факты о правильности марксистской концепции, все же успех ее в среде официальных ученых не только не увеличивается, но быстро сводится на нет. Если раньше в отсталых странах

(напр., в России, отчасти в Италии) даже университетские профессора не прочь были пококетничать с Марксом, внося, разумеется, свои „поправки" и „поправочки", но теперь весь ход общественной жизни, обозрение классовых противоречий и консолидации всех оттенков буржуазной мысли против идеологии пролетариата вышвыривает такие „промежуточные типы" из обращения и на их место ставит „чисто европейского", „современного" ученого в теоретическом сюртуке прусского, австрийского или (более модного) англо-американского образца *). Двamp; основных направления экономической мысли смогла противопоставить буржуазия стальной системе К. Маркса: мы разумеем так - называемую „историческую школу" (Рошер, Гильдебранд, Книс, Шмоллер, К. Бюхер и др.) и получившее за последнее время громадное распространенное учение „австрийской школы" (Карл Менгер, Бем-Баверк, Визер). Оба эти направления знаменуют собой банкротство политической экономии буржуазии. Н(* это банкротство выражено в двух полярно - противоположных формах. А именно, в то время, как у первого направления банкротство буржуазной абстрактной теории выразилось в отрицательной позиции по отношению ко всякой подобной теории вообще, второе направление, наоборот, сделало попытку построения именно такой теории, но привело лишь к целому ряду необычайно искусно продуманных „кажущихся объяснений", которые терпят крах прежде всего как раз в тех вопросах, где оказалась наиболее сильной теория Маркса, а именно, в вопросах динамики современного капиталистического общества. Экономисты классической школы стремились, как известно, найти формулировку наиболее общих, т.-е. „абстрактных" законов экономической жизни, и такой выдающийся ее представитель, как Рикардо, дал удивительные образцы абстрактно - дедуктивного исследования.

Наоборот, историческая школа“ возникла, как.

реакция против „космополитизма* и „перпетуализма* (Книс) классиков *)• Это различие имело свои глубокие социально-экономические корни. Теория классиков, с ее проповедью свободной торговли, была, несмотря на свой „космополитизм", весьма „национальной*: это был необходимый теоретический продукт английской промышленности. Англия, в силу целого ряда обстоятельств получившая исключительное господство на мировом рынке, не боялась ничьей конкуренции, не нуждалась ни в каких „искусственных", т.-е. законодательных мероприятиях для победы над остальными соперниками; английской промышленности незачем было поэтому взывать к „истинно-английским* условиям развития, чтобы ими оправдывать какие - либо таможенные рогатки; теоретикам английской буржуазии не приходилось поэтому концентрировать внимания на специфических особенностях английского капитализма: несмотря на то, что они были выразителями интересов английского капитала, они говорили о законах хозяйственной жизни вообще. Совершенно другую картину представляло из себя экономическое развитие на континенте Европы и Америки [‡]). По сравнению с Англией, Германия колыбель „исторической школы*, была отсталой, в значительной степени аграрной страной; поднимающаяся германская промышленность страдала самым чувствительным образом от конкуренции Англии; в особенности терпела от нее тяжелая индустрия Германии. Таким образом, если английская буржуазия не нуждалась в подчеркивании национальных особенностей, немецкая буржуазия должна была обратить на них сугубое внимание, чтобы на „своеобразии*, „самобытности" etc. немецкого развития теоретически обосновать мудрую политику „воспитательных* пошлин. Теоретический интерес сосредоточивался, именно, на выяснении исторически конкретного и национально ограниченного; в теории шел подбор и выдвигание на первый план именно этих сторон экономической жизни. С социологической точки зрения историческая школа и явилась идеологическим выражением роста немецкой буржуазии, боявшейся английской конкуренции, требовавшей защиты национальной промышленности и потому усиленно подчеркивавшей „национальные" и „исторические" особенности Германии, а затем — обобщая — и других стран. Социально-генетически и классики и историческая школа „национальны", ибо и то и другое направления суть продукты исторически и территориально ограниченного развития; с логической точки зрения классики—„космополитичны", „историки"—„национальны". Таким образом, колыбелыо исторической школы явился германский протекционизм. В своем дальнейшем развиты историческая школа выдвинула целый ряд оттенков, при чем ее наиболее важное направление с Густавом Шмол- лером во главе (так-называемая Jlingerе historische" или „his- torisch-ethische Scliule") приняли консервативно-аграрную окраску. Идеализация промежуточных производственных форм, особенно „патриархальных" отношений между аграриями и сельскохозяйственными рабочими, боязнь „язвы пролетариата" и „красной опасности" с головою выдают этих „объективных[§] профессоров и показывают социальные корни их „чистой науки" *). Из подобной социологической характеристики вытекает и соответствующая логическая характеристика исторической школы. С логической стороны „историки" характеризуются, прежде всего, своей отрицательной позицией по отношению к абстрактной теории. Основным настроением их стало глубокое отвращение к таким исследованиям; даже самая возможность последних подвергалась сомнению, а иногда и прямо отрицалась; слово „абстрактный" приобрело у ученых этого типа значение „бессмысленного"; некоторые стали скептически относиться к наиболее важному понятию всякой науки—понятию „закона", в лучшем случае принимая лишь так-называемые „эмпирические законы", открываемые историко-экономическим и статистическим исследованием 2).

И

На сцену выступил, таким образом, узкий эмпиризм, боящийся широких обобщений; крайние представители школы провозгласили своим лозунгом накопление конкретного исторического материала, а обобщающую теоретическую работу предлагали отложить на неопределенное будущее. Вот как характеризует .младшее поколение" исторической школы его признанный глава Г. Шмоллер: „Отличие молодой исторической школы от него (т.-е. от Рошера. Н. Б.) состоит в том, что она стремится к менее поспешным обобщениям, что она чувствует более сильную потребность перейти от собирания обще-исторических данных к специальному исследованию отдельных эпох, народов и хозяйственных явлений. Она требует, прежде всего, историкоэкономических монографий, она с большой охотой выясвяет раньше всего развитие отдельных хозяйственных учреждений чем развитие всего народного хозяйства. Она примыкает к строгому методу историко-правового исследования, стремится, однако, дополнить книжное знание при помощи путешествий и собственных вопросов, а также привлечь данные философского и психологического исследования" *).

Такая принципиально враждебная абстрактному методу позиция продолжает в Германии задавать тон и по сие время^ Совсем недавно еще (в 1908 г.) тот же Г. Шмоллер заявил, что „wir stecken noch vielfach in der Yorbereitung und Materialsamm- iung" *).

В связи с требованием конкретности стоит и другая особенность „исторического" направления: а именно, у него социально-экономическая жизнь совершенно не отделяется от других сторон жизненного процесса, особенно от права и морали,

хотя это (теоретическое) отделение настоятельно диктуется целями познания ‘). Подобная точка зрения вытекает именно из отвращения к абстракции: в самом деле, ведь жизненный процесс человеческого общества есть единый поток, в действительности есть только одна история, а не различные истории хозяй- «тва, истории права, истории морали, etc. Только научная абстракция рассекает единую жизнь на части, искусственно выделяя различные ряды явлений, группируя их по известным признакам. Поэтому тот, кто протестует против абстракции, должен протестовать и против выделения экономической жизни из жизни правовой и этической. Такая точка зрения, конечно, совершенно несостоятельна. Конечно, верно, что общественная жизнь есть единство; но не следует забывать и того, что познание вообще невозможно без абстракций; уже самое понятие есть отвлечение от „конкретного"; всякоео писание то же самое предполагает известный отбор явлений по признакам, считаемым почему-либо важными. Абстракция является, таким образом, необходимым признаком познавательной деятельности; она перестает быть допустимой тогда—и только тогда,—когда отвлечение от конкретных признаков делает абстракцию совершенно пустой, т.-е. познавательно бесполезной.

Познание требует разложения единого жизненного процесса. Последний настолько сложен, что его необходимо разложить для изучения на некоторые отдельные ряды явлений. В самом деле, что сталось бы с изучением хозяйственной жизни, если бы сюда входили на равных правах с элементами хозяйственной жизни также и элементы, изучаемые филологией только потому, что экономическая жизнь творится людьми, связанными друг с другом речью? Ясно, что каждая данная наука может пользоваться результатами других, поскольку они способствуют пониманию собственного объекта данной науки, но при этом эти чуждые элементы сами должны рассматриваться с точки зрения именно этой науки; это лишь некоторый подсобный материал— не более.

Таким образом, сваливание в одну кучу разнородного материала не облегчает, а, наоборот, затрудняет познание. В довершение всего этого в исследованиях „историков* последней формации их „psychologisch-sittliche Betrachtung* принимает

форму моральных оценок и поучений. В науку, задача которой раскрывать причинные соотношения, вторгается совершенно не идущий к делу элемент моральных норм (отсюда и название школы: „историко-этическая" 1).

В результате деятельности исторической школы появилась, масса работ описательно-исторического характера: по истории, цен, заработной платы, кредита, денег и т. п.; но разработка теории цены и ценности, теории заработной платы, теории денежного обращения не подвинулась вперед ни на шаг. А между тем для всякого ясно, что это две совершенно различные вещи: „Действительно, одно дело—статистика цен на рынках Гамбурга или Лондона за последние тридцать лет; другое—общая теория ценности и цены, какая находится в трудах Галиани, Кондильяка, Рикардо" [**])... И как раз отрицание „общей теории" есть отрицание политической экономии, как самостоятельной теоретической дисциплины, есть признание ее банкротства.

Наука, вообще говоря, может ставить себе две цели. Или она занимается описанием того, что было или есть в определенное время в определенном месте; или же она старается вывести законы явлений, которые всегда укладываются в формулу: если имеется А, В, С, то необходимо наступает D. В первом случае наука носит идиографический, во втором—номографический харакФ

тер *). Ясно, что теория политической экономии принадлежит ка второму типу наук; она выдвигает на первый план номографические задачи познания. Таким образом, историческая школа, относясь пренебрежительно к выведению „общих законов", тем самым уничтожала в сущности политическую экономию вообще, заменяя ее „чистым описанием* идиографического характера, растворяя ее в истории хозяйственного быта и экономической статистике,

этой по существу идиографической науке. Вставить свою единственно верную идею—идею развития (Entwickelungsgedanke)— в рамки теоретического исследования она не могла и в результате оказалась бесплодной, как евангельская смоковница. Ее положительное значение свелось к доставке материала для теоретической разработки, и в этом смысле труды „историков" представляют весьма ценную величину: стоит вспомнить хотя бы о грандиозной работе, произведенной „Союзом социальной политики" (Verein flir Sozialpolitik) по вопросу о немецком ремесле, мелкой торговле, сельскохозяйственном пролетариате и т. д.1).

Вполне верную характеристику историков дает родоначальник австрийской школы Карл Менгер: „Внешняя связь положительного исторического знания с трудолюбивым, но бессистемным эклектизмом в области нашей науки (Менгер разумеет теорию политической экономии. Н. Б.) образует исходный и в то же время наивысший пункт ее (т.-е. исторической школы.

Н.              Б.) развития2).

Совсем иную картину представляет из себя австрийская школа. Она выступила на научной сцене как резкая оппозиция .историзму". В горячей полемической схватке, которая нашла себе наиболее яркое выражение в полемике между Карлом Мен- гером и Шмоллером, новые теоретики буржуазии вскрыли основные недостатки своих предшественников с большою полнотой; они вновь стали требовать для теоретика познания типичных явлений" и „общих законов" („точных законов", „exakte Gesetze", как их назвал К. Менгер). Одержав ряд побед над историками, австрийская школа, в лице Бем-Баверка, напала на марксизм и вскоре объявила о его полной теоретической несостоятельности. „Теория Маркса не только не верна, но, если смотреть на нее

с точки зрения теоретической ценности, занимает одно из последних мест“...—таков приговор Бем-Баверка[††]).

То, что новая попытка буржуазных идеологов[‡‡]) так резко столкнулась с идеологией пролетариата, не представляется удивительным. Острота этого конфликта с неизбежностью вызывалась тем, что эта новая попытка абстрактной теории, будучи формально сходной с марксизмом, поскольку последний пользуется точно так же абстрактным методом, по существу представляет полную противоположность марксизму. Это же обстоятельство, в свою очередь, объясняется тем, что новая теория является детищем буржуазии одной из последних формаций,—буржуазии, жизненный опыт, а, следовательно, и идеология которой наиболее далеки от жизненного опыта рабочего класса.

Мы оставляем на время дальнейшую логическую характеристику „австрийцев", чтобы вернуться к этому впоследствии. Здесь же мы попытаемся дать основные черты ее социологической характеристики.

В своей последней книге о происхождении „ капиталистического духаа Вернер Зомбарт[§§]) исследует характерные черты предпринимательской психологии; но он рисует только одну восходящую линию в развитии буржуазии; перед его глазами— исключительно победное шествие „третьего сословия"; он не видит и не исследует буржуазной психологии в ее деградации. Но и у него можно найти все же очень любопытные образчики подобной психологии, правда, не последнего времени. Вот как характеризует он „haute finance" во Франции и Англии 17 и 18 столетия.

.Это были очень богатые люди, большею частью буржуазного происхождения, которые в качестве откупщиков налогов и государственных кредиторов разбогатели и плавали теперь, как блестки жира на супе, стоя совершенно в стороне от хозяйственной сисизнп"[***]).

В связи с упадком „капиталистического духа" в Голландии XVIII столетия буржуа, правда, не „феодализируется", как в других странах, но, если так можно выразиться, он начинает страдать ожирением. Он живет со своих доходов... интерес к каким бы то ни было капиталистическим предприятиям все более падает ‘).

Еще один пример. Английский писатель второй половины XVIII века, Defoe, пишет о процессе образования рантье из купцов: „Прежде он (т.-е. купец. Н. Б.) должен был раньше всего быть прилежным и деятельным, чтобы добывать себе свое состояние; теперь же ему не приходится делать ничего иного, как только принять решение быть ленивым и бездеятельным (to determine to be indolent and inactive). Государственная рента и владение землей суть единственно подходящее место для его сбережений" !).

Нельзя ни в коем случае думать, что такого рода психология чужда современности. Как раз наоборот. Капиталистическое развитие последних десятилетий с необыкновенной быстротой аккумулирует громадные массы „капитальных ценностей". Накопленная прибавочная ценность притекает—благодаря развитию всевозможных форм кредита—и к лицам, не имеющим отношения к производству; число этих лиц все возрастает и образует целый общественный класс—класс рантье. Эта группа буржуазии не составляет, правда, общественного класса в настоящем смысле этого слова; она есть лишь известная группа в рядах капиталистической буржуазии; но тем не менее она развивает некоторые, только ей свойственные черты „общественной психологии". С развитием акционерных компаний и банков, с созданием целой грандиозной отрасли торговли ценными бумагами, появляется и укрепляется эта общественная группа. Сфера ее экономической жизни есть по преимуществу сфера обращения, главным образом, обращения ценных бумаг, фондовая биржа. Но—что для нас наиболее важно—и внутри этой группы лиц, живущих на доход от владения ценными бумагами, имеется ряд оттенков, при чем крайним типом является слой, который стоит не только вне

производственной жизни, но и вне процесса обращения. Это— прежде всего, владельцы ценных бумаг с твердым курсом: государственной ренты, облигаций различных видов и т. д., а затем лица, употребившие свои капиталы на покупку земли и имеющие постоянный и прочный доход. Тут уже нет участия и в тревоге биржевой жизни; если владельцы акций, которые так тесно связаны с треволнениями спекуляции, каждый день могут потерять все, или, наоборот, быстро взлететь вверх; если они, поэтому, живут жизнью рынка, начиная от активной деятельности на бирже и кончая чтением биржевых бюллетеней и коммерческих газет, то группы, имеющие твердый доход, перестают быть связанными и с этой стороной общественноэкономической жизни, они выходят уже и из сферы обращения. И опять-таки: чем сильнее развита система кредита, чем она эластичнее, тем большая возможность имеется „ожиреть" и „быть ленивым и бездеятельным". Об этих возможностях заботится сам капиталистический механизм; делая социально бесполезными организаторские функции значительного числа предпринимателей, он выбрасывает в то же время из непосредственной хозяйственной жизни эти „бесполезные элементы"—они откладываются на ее поверхности, по очень меткому сравнению Зомбарта, как „блестки жира на супе".

При этом нужно заметить, что владельцы бумаг с твердым курсом представляют не только не уменьшающийся, но все растущий слой рантьерской буржуазии: „Буржуазия превращается в рантье, которые вступают в подобные же соотношения с крупными финансовыми учреждениями, как и с государством, чьи долговые обязательства они получают; там и здесь им платят, и они ни о чем более не беспокоятся. Поэтому, конечно, весьма сильно должно увеличиться стремление буржуазии передавать свое имущество государству... Государство выказывает при этом признанное преимущество большой надежности. Акция, во всяком случае, обладает такими шансами на прибыль, каких не знают государственные бумаги, но зато у нее есть и грандиозная возможность проигрыша. Необходимо констатировать, что буржуазия ежегодно производит значительный излишек капитала; но даже во время высокой промышленной конъюнктуры только незначительная часть из него идет на эмиссию акций гораздо большая же часть находит себе приложение в государственных долгах, коммунальных долгах, гипотеках и прочих ценностях, приносящих твердый процент" !).

Этот слой буржуазии является паразитической буржуазией по преимуществу и развивает такие „душевные особенности®, которые сильно роднят его с разлагающимся дворянством конца „старого режима" и с верхушками финансовой аристократии того же периода *). Самой характерной чертой этого слоя, резко отделяющей его как от пролетариата, так и от буржуазии иного типа, является, как мы видели, его отчужденность от хозяйственной жизни; он не принимает непосредственного участия ни в производственной деятельности, ни в торговле: его представители часто даже не стригут купонов. Наиболее обще можно поэтому определить сферу „деятельности" таких рантье, как сферу потребления. Потребление есть основа всей их жизни, и психология „чистого потребления" сообщает этой жизни ее особый „стиль". „Потребляющий" рантье имеет перед глазами исключительно верховых лошадей, ковры, душистые сигары, токайское вино. Если ему случится говорить о труде, то он говорит наиболее охотно о „труде" по срыванию цветов или о „труде*, затраченном на покупку театрального билета *). Производство, труд, затраченный на получение материальных благ,

*) .Die Bourgeoisie wird in Rentner verwandelt, die zu den grossed Finanz- instituten in ein ahnliches Verhaltnis treten, wie zu dem Staat dessen Schuld- echeine sie erwerben: hier wie dort werden sie auegezahlt und kiiinmern sich urn nichts weitcr. Infolgedessen muss der Drang dor Bourgeoisie, ihr Vermogen dem Staat zu iibertragen, sich offenbar erst recht steigern... wobei... der Staat den aner- kannten VorZug der grosseren Sieherheit aufzuwesen hatl. Die Aktie gewahrt aller- dings Gewinnsehansen die das Staatspapier nicht keunt, dafiir aber auch gewaltige Verluetmoglichkeiten. Es ist festzuhalten, dass die Bourgeoisie jahrich einen bedeu- tenden Kapitaliiberschuss enstehen Iasst; aber selbst zu Zeit der industrieller Hoch- konjunktur wird nur ein geringer Teil davon von der Aktionemissionen absor- biert, der weitaus grosste Teil findet in Staatsschulden, Kommunalschulden, Hy- potheken und sonstig fest verzinslichen Werten Anlage. Parvus, „Der Staat, die Industrie und der Sozialismus". Verl. v. Kaden und Komp, Dresden, S. 103—104.

*) Характеристику последних классов появо нamp;Втн у Зомбарта. Си. его: „Luxus und Kapitalismus", Verl. v. Duncker und Humb 1903. Passim, особенно стр. 103, 105 к сл. Все это не мешает Шарлю Жиду утверждать, что .праздность •ста топко хорошо понатое разделение труда", ибо и „древние считали необходимым, чтобы у граждан все время было свободно для занятий общественным делом* (Ж. Жид, „Основы полит, экономии', пер. Шейниса, изд. Павленкова, СПБ. 1896, стр. 283). Как известно, „древние" считали поэтому н рабство „иеобходимыи кастмтутом* м .хорошо понятым разделением труда". В смысле воспевания рабства г.г. экономисты буржуазии, как видно, нисколько не отстают от .древних"

*) Примеры взяты исключительно те, которыми Бем-Баверк иллюстрирует сам» теорию ценности.

ч*

лежит вне поля зрения и представляется поэтому чем-то случайным; о настоящей активной деятельности нет и речи; вся психология окрашена в пассивные тона: философия, эстетика, таких буржуа чисто созерцательна: в ней нет действенных элементов, которые так типичны для идеологии пролетариата. Последний живет именно в сфере производства, непосредственно сталкиваясь с „материей", которая для него превращается в „материал", в объект труда; он непосредственно наблюдает гигантский рост производительных сил капиталистического общества, новую, все развивающуюся машинную технику, которая позволяет выбрасывать на рынок все большие массы товаров, цена которых на рынке тем больше падает, чем шире и глубже идет процесс технических усовершенствований. Для пролетария, таким образом, характерна его психология производителя. Наоборот, психология потребителя—такова основная характеристика жизни рантье.

Далее. Выше мы видели, что тот общественный класс, о

котором идет речь, является продуктом деградации буржуазии, деградации, стоящей в связи с утратой ею социально-полезных функций. Это своеобразное положение класса „в производственном процессе", когда он стоит вне производственного процесса, влечет за собой создание особого социального типа, который характеризуется своей, так сказать, ассоциальностью. Если буржуазия с детских пеленок была индивидуалистична, ибо основа ее жизни—хозяйственная ячейка, борющаяся с другими за свое самостоятельное существование в жестокой конкурентной борьбе,—то этот индивидуализм у рантье еще более обостряется. Рантье не живет вовсе общественной жизнью—он стоит в стороне от нее; социальные связи распадаются, даже общие задачи класса не могут спаять распыленные „социальные атомы". Пропадает интерес не только к „капиталистическим предприятиям", но и ко всему „социальному" вообще. Идеология такого слоя по необходимости глубоко индивидуалистична; его эстетика особенно резко выражает этот индивидуализм: все, что затрагивает социальные темы, ео ipse становится „нехудожественным", „грубым", „тенденциозным".

Совершенно иначе складывается психология пролетариата. Он быстро сбрасывает с себя индивидуалистическую шелуху тех классов, откуда он выходит: городской и сельской мелкой буржуазии. Запертый в каменных мешках больших городов, концентрированный на местах общей работы и общей борьбы, пролетариат вырабатывает психологию коллективизма, максимального чувствования социальных связей; только на самых ранних ступенях развития, когда пролетариат еще не сложился как особый класс, заметны индивидуалистические тенденции,— затем они исчезают бесследно. Таким образом, пролетариат развивается здесь в направлении, прямо противоположном развитию рантьерской буржуазии: если, у него психология формируется, как психология коллективизма, то развитие индивидуалистических настроейий есть один из основных признаков буржуазии. Обостренный индивидуализм—вторая характерная особенность рант ье.

Наконец, третьей чертой рантье, как и всякого буржуа, является боязнь пролетариата, боязнь близящихся социальных катастроф. Смотреть вперед рантье не может; его „житейская философия", наоборот, сводится к лозунгу: „лови момент", „сагре diem"; его горизонт не простирается дальше настоящего; если он „мыслит" о будущем, то он строит его исключительно по типу настоящего; он или не может психологически представить себе таких времен, когда ему подобные не будут получать никакого дохода от своих ценных бумаг, или в ужасе закрывает глаза перед такой перспективой, бежит от грядущего и старается не видеть в настоящем зародышей будущего; его мышление глубоко неисторично. Ничего общего с этим консерватизмом мышления не имеет психология пролетариата. Развертывающаяся классовая борьба ставит перед ним задачу преодоления теперешней общественно-хозяйственной системы; он не только не заинтересован в сохранении социального status quo, но, наоборот, заинтересован в его нарушении; он живет в значительной степени будущим, и даже задачи настоящего оценивает с точки зрения будущего. Его мышление вообще и его научное мышление в частности носит поэтому ярко выраженный динамический исторический характер. Такова третья антитеза рантьерской и пролетарской психологии.

Эти три черты „общественного сознания" рантье, вытекающие непосредственно из его „общественного бытия" отражаются и на высших ступенях „сознания", на его научном мышлении. Психология всегда является базисом для логики: чувства и настроения определяют общий уклон мысли, те точки зрения, с которых рассматривается и логически обрабатывается окружающая действительность. Если отдельное положение какой-нибудь теории, взятое изолированно, даже при самом внимательном анализе может не обнаруживать своей социальной подкладки, то последняя всегда становится ясной, если мы выделим отличительные признаки данной теоретической системы, ее общие углы зрения; тогда каждое отдельное положение получит новый смысл как необходимое звено общей цепи, которая облегает жизненный опыт того или другого класса, той или другой общественной группировки.

Если мы обратимся теперь к австрийской школе и, в частности, к наиболее выдающемуся ее представителю, Бем-Баверку, то найдем, что выведенные выше психологические свойства рантье имеют здесь свой логический эквивалент.

Прежде всего, впервые появляется на сцене последовательно проведенная точка зрения потребления. Начальная стадия развития буржуазной политической экономии, слагавшейся в эпоху торгового капитала (меркантилизм), характеризовалась тем, что рассматривала экономические явления с точки зрения обмена. „Узости буржуазного кругозора"—писал Маркс,—где все внимание поглощается практическими операциями, как раз соответствует воззрение, что не характер способа производства служит основой соответствующего способа обмена, а наоборот" ’). Последующая стадия соответствовала той эпохе, когда капитал сделался организатором производства; идеологическим выражением этих отношений и была „классическая школа", которая стала рассматривать экономические проблемы именно с точки зрения производства („трудовые теории" Смита и Рикардо) и сюда перенесла центр тяжести теоретического исследования. Эту точку зрения унаследовала от классиков пролетарская политическая экономия. Наоборот, буржуа-рантье ставит своей задачей разрешить прежде всего проблему потребления, и точка зрения потребления есть самая основная, самая характерная и новая теоретическая позиция австрийской школы и родственных ей течений. Если раньше и намечалась теоретическая линия, продолжением которой является теория „австрийцев", то все же никогда теории, кладущие в основу анализа потребление и по’) К. Маркс, .Капитал", т. II, стр. 89, пер. Базарова ¦ Степанова. На моркантилистах особенно лена связь между теорией в практикой, т. к. видающиеся идеологи были в то же время в выдающимися практиками: Gresham, напр-, был советником Елизаветы ¦ вел непосредственную борьбу с Ганзой; Thomas Mun был членом дирекции знamp;менптой Ост Индской кампании; Dudley North являлся одним из крупнейших купцов, ведших громадную по тем временам торговлю в интернациональном масштабе н т. д. Ср. Oncken, „Geschichte der Nationalokonomie". Об обмене, как исходном пункте исследована?, см .К. Pribram, „Die Idee des Gleichgewichtes in der alteren national-okonomischen Theorien* в „Zeitschrift fur Volkswirtschaft, Soz-Pol u. Verw., 17. Band, S. 1, там же в литература.

требительную ценность „благ", не пользовались таким всеобщим успехом в официальной науке. Только новейшее развитие создало для них прочную базу в рантьерской психологии современного буржуа gt;).

Обостренный индивидуализм имеет точно так же свою параллель в „ еубективно-психологическом" методе нового направления. Правда, индивидуалистическая позиция и раньше была свойственна теоретикам буржуазии; они всегда любили „робинзонады", и даже сторонники „трудовых теорий" обосновывали свою позицию индивидуалистически: у них трудовая ценность была не общественным, „объективным" законом цен, а субъективной оценкой „хозяйствующего субъекта", который оценивает вещь в зависимости от большей или меньшей неприятности своих трудовых усилий (ср., напр., А. Смит); только у Маркса трудовая ценность приобрела характер независимого от воли агентов современного строя общественного, „естественного" закона, регулирующего товарообмен. Но, несмотря на это, лишь теперь, в учении австрийцев, психологизм в политической экономии, т.-е. экономический индивидуализм, получил обоснование, принял наиболее законченную и совершенную теоретическую формулировку 2).

Наконец, боязнь переворота выражается в глубочайшем отвращении сторонников теории предельной полезности ко все-_ му историческому; их экономические категории (по мнению авторов) пригодны для всех времен, всех и всяких эпох; об исследовании законов развития современного капиталистического производства, как некоей специфически исторической категории (точка зрения Маркса), нет и речи. Наоборот, такие явления, как прибыль, процент на капитал и т. д. считаются вечной принадлежностью человеческого общежития. Здесь уже совершенно ясно выступает оправдание современных отношений. И чем слабее элементы теоретического познания, тем громче ізвучит голос апологета капиталистического строя. „В существе процента на капитал (т.-е. прибыли. Н. Б.), таким образом, не

!) Вышеприведенную схему нужно рассматривать вменно, как схему, т-е. как построение, выводящее наиболее крупные типы и опускающее все более пли мевее второстепенное. Т. К. Kaulla, который в своей книге: „Die geschicht- liche Entwickelung der modernen Werttheorien", Tubingen, 1906, пытается дать, между прочим, анализ происхождения австрийской школы, абсолютно не понимает значения отмеченных в тексте явлений.

г) См. Albert Schatz, „L’individualisme economique et social*. 1907, p. 3.

note,

лежит ничего, что делало бы его несправедливым или заслуживающим порицания"—таков конечный результат (а с нашей точки зрения, и цель) огромного исследования Бем-Баверка[†††]).

Мы рассматриваем „австрийскую" теорию, как идеологию буржуа, уже выброшенного из производственного процесса, деградирующего буржуа, который черты своей разлагающейся психологии навеки воплотил в своей — как мы увидим ниже — познавательно совершенно бесполезной теории. Этому взгляду нисколько не противоречит то обстоятельство, что в современном научном обороте сама теория предельной полезности в том виде, как она разработана австрийцами, вытесняется еще более модной „англо-американской школой", наиболее выдающимся теоретиком которой является Кларк. Текущая фаза капиталистического развития есть эпоха последнего напряжения всех сил капиталистического мира. Экономический процесс превращения капитала в „финансовый капитал" *) вновь вовлекает в производственную сферу часть буржуазии, которая стояла раньше в стороне (поскольку банковый капитал становится промышленным и делается организатором производства),—таковы организаторы и руководители трестов; это в высокой степени активный тип, политической идеологией которого является боевой империализм, а философией—действенная философия прагматизма. Этот тип гораздо менее индивидуалистичен, ибо он вырос в предпринимательских организациях, которые, как ни как, представляют из себя все же коллектив, где личная воля отступает до известной степени на второй план. Соответственно этому и идеология такого типа буржуазии будет отличаться от идеологии рантье; она считается с производством, она прибегает даже к „социально-органическому" методу исследования всего общественного хозяйства в целом[‡‡‡]). Американская школа представляет из себя продукт прогрессирующей, а отнюдь не деградирующей буржуазии; из двух тенденций, имеющихся теперь —тенденции продолжающегося восхождения и начинающегося разложения — она выражает только первую; не даром эта школа проникнута американским духом, духом страны, о которой певец капитализма Зомбарт говорит: „Все, что капиталистический дух носит в зародыше, достигло теперь в Соединенных Штатах своего наибольшего развития. Здесь его сила пока что еще не иссякла. Здесь до сих пор еще Все—буря и водоворот" ‘).

Таким образом, именно, тип рантье является предельным типом буржуа, а теория предельной полезности — идеологией этого предельного типа. С психологической точки зрения она, поэтому, более интересна; точно так же она более интересна и с логической точки зрения, так как ясно, что американцы являются по отношению к ней эклектшами. И именно потому, что австрийская школа является идеологией предельного типа буржуазии, она является полнейшей антитезой идеологии пролетариата: объективизм—субъективизм, историческая—неисторическая точка зрения, точка зрения производства—точка зрения потребления,—таково методологическое различие между Марксом и Бем- Баверком. Логическому анализу этого методологического различия, как основ теории, а затем и всей теоретической конструкции Бема будет посвящено дальнейшее изложение.

Нам остается сказать только несколько слов о предшественниках „австрийцев".

Уже у Кондильяка в его ,,Le Commerce et le Gouvernement" (1795) мы находим изложение основных идей будущей „теории предельной полезности". Кондильяк усиленно подчеркивает „субъективный" характер ценности, которая является у него не общественным законом цен, а индивидуальным суждением, покоящимся на полезности („utilite") с одной стороны и на редкости („rarete")—с другой. Этот же автор настолько близко подходил к „современной" постановке вопроса, что проводил даже разграничение между „настоящими" и „будущими" потребностями („besom pr?sent et besom eloigne") a), разграничение, которое, как известно, играет основную роль в переходе от теории ценности к теории прибыли у главнейшего представителя „австрийцев"—Бем-Баверках) W. Sombart, „Der Bourgeois", S. 193: „Alles, was der kapitalistische Geist an Konsequenzen in sich tragt, ist heute am hochsten in den Vereinigten Staaten zur Entwickelung gelangt. Hier ist seine Starke einstweilen auch noch nicht gebrochen. Hier ist einstweilen noch alles Sturm und Wirbel*. Курсив ваш. He нужно забывать, что даже многие американские миллиардеры—self made тamp;п’ы, которые еще не успели „состариться духом*.

*) L’Abbe de Condillac, Le Commerce et le Convert! о meat, consider^ relati- vement I’un a l’autre, Paris, an III (1795), p, 6 -8.

Приблизительно в то же время аналогичные идеи мы на[§§§] ходим у итальянского экономиста графа Верри *), который тоже рассматривает ценность как соединение полезности и редкости.

В 1831 г. вышла книга Atiguste’a tValrasa, отца знаменитого Leon'a Walras'a: „De la nature de la richesse et de l’origine de la valeur", в которой автор выводит ценность из редкости полезных благ и дает опровержение взглядов тех экономистов, которые обращали внимание только на полезность предметов, образующих „богатство". По ясности основных мыслей книга заслуживала бы гораздо большего признания со стороны сторонников нового направления.

В 1854 г. Герман Госсен с замечательной выпуклостью изложил детальное обоснование теории предельной полезности, дав ей математическую формулировку в своей книге: „Entwickelung der Gesetze des menschlichen Verkehrs und daraus fliessenden Regeln fllr menschliches Handeln". Госсен не только нащупывал „новые пути", но и дал весьма продуманное и законченное выражение своей теории; многие положения, приписываемые обычно австрийцами (К. Менгеру), имеются уже у Госсена в разработанном в йде, так что отцом теории предельной полезности нужно считать именно его. Книга Госсена прошла совершенно незамеченной, и автору грозило бы полное забвение, если бы в 70-х годах он не был вновь открыт, при чем дальнейшие последователи идей, аналогичных идеям Госсена, тотчас же признали его „основоположником" школы. (Сам Госсен весьма высоко ставил свою работу, называя себя Коперником в области политической экономии).

Приблизительно одновременно в Англии, Швейцарии и Австрии был заложен прочный фундамент нового направления трудами Stanley Jevons’a, Leon’a Walras’a и К. Menger’a. Они же и обратили внимание на книгу своего забытого предшественника2).

Какое значение имеет Госсен, яснее всего видно из оценки его Джевонсом и Вальрасом. Изложив теорию Госсена, Джевонс пишет: „Из этого изложения вытекает, что Госсен совершенно опередил меня и в общих принципах и в методе экономической теории. Насколько я могу судить, его манера трактовать основы теории даже более обща и более глубока, чем моя"х).

Аналогичен и отзыв Вальраса: „Речь идет,—пишет он,—о человеке, который прошел совершенно незамеченным и который, на мой взгляд, является одним из самых значительных когда- либо существовавших экономистов" 2). Как ни как, но Госсену не удалось вызвать нового течения. Последнее возникло лишь вместе с работами позднейших экономистов: только начиная с семидесятых—восьмидесятых годов прошлого столетия, теория полезности нашла себе достаточную опору в общественном мнении правящих научных кругов и быстро стала делаться communis doctornm opinio. Школа Джевонса, а особенно Вальраса, подчеркиваю]цая математический характер и математический метод политической экономии, стала вырабатывать несколько отличный от австрийской теории цикл идей, равно как и американская школа во главе с Кларком. „Австрийцы" же дали наиболее чисто и ясно формулированную теорию субъективизма (психологизма) на основе анализа потребления. Бем-Баверку выпало при этом иа долю быть самым ярким выразителем „австрийской" теории. Он дал критику марксизма, систематическую критику всех более или менее важных теорий прибыли, дал одно из лучших обоснований теории ценности с точки зрения школы, наконец, построил почти заново теорию распределения, исходя из теории предельной полезности. Он является признанным главой школы, которая, в сущности, не была и не есть австрийская (как мы это видели уже из беглого указания на предшественников), которая, наоборот, стала научным орудием интернациональной рантье рекой буржуазии. Только развитие последней дало точку опоры „новым" веяниям—до тех пор были лишь научные „одиночки". Быстрое развитие капитализма, сдвиг общественных группировок и рост рантье создали в последние десяти, летия XIX века все социально-психологические предпосылки для того, чтобы превратить слабые ростки в махровые цветы. Рантье, интернациональный рантье, нашел в Бем-Баверке своего научного вождя, в его теории—научное орудие в борьбе не столько со стихийными силами капиталистического развития, сколько с все более грозным рабочим движением. В лице Бем- Баверка мы критикуем, таким образом, это новое орудие.

Методологические основы теории предельной полезности и марксизма.

1. Объективизм и субъективизм в политической экономии 2. Историческая и неисторическая точки зрения. 3. Точка зрения производства и точка зрения

потребления. 4, Итоги.

Каждая сколько-нибудь стройная теория представляет из себя определенное единство, все части которого связаны между собой крепкою логическою цепью. Поэтому последовательная критика неизбежно наталкивается на основу теории, на ее метод, ибо метод теории и есть то, что связывает воедино отдельные положения всей теоретической системы. Мы начинаем, таким образом, с критики методологических предпосылок теории предельной полезности, подразумевая при этом отнюдь не ее дедуктивный характер, а ее особенности в рамках абстрактно дедуктивного метода. Для нас всякая теория экономии, поскольку она есть теория, является абстрактной — тут марксизм всецело сходится с австрийской школой1). Но это сходство является чисто формальным; если бы не было его, нельзя было бы даже противопоставлять учение австрийцев учению Маркса, как теорию. Нас интересует здесь то конкретное выражение абстрактного метода[****] которое свойственно австрийской школе и которое ставит ее в такую резкую противоположность к марксизму. Дело в том что политическая экономия есть общественная наука, и в основе ее—сознают или не сознают это экономисты, в данном случае для нас безразлично—лежит то или иное представление об обзо

ществе и о законах его развития вообще. Другими словами, в основе всякой экономической теории имеются известные предпосылки социологического характера, с точки зрения которых и рассматривается экономическая сторона общественной жизни, Эти предпосылки могут быть ясными или смутными, выработанной системой или „неопределенными взглядами", но они должны все же быть в наличности. Марксистская политическая экономия имеет такое обоснование в социологической теории историче- ского материализма. Что же касается австрийской школы, то она не имеет законченной и более или менее точной социологической подосновы; зародыши последней приходится конструировать из экономической теории австрийцев. При этом следует заметить, что здесь нередко общие положения о природе „народ- ного хозяйства[††††] вступают в конфликт с положениями, действительно лежащими в основе экономической теории австрийцев1). Мы поэтому обращаем внимание, главным образом, на последние положения. Для марксизма характерны следующие социологические основы экономической науки: признание примата общества над личностью, признание исторически преходящего характера всякой экономической структуры, наконец, признание доминирующей роли производства. Наоборот, для австрийцев характерен методологический индивидуализм, неисторическая точка зрения постановка во главу угла анализа потребления. Во „Введении* мы пытались дать социально-генетическое объяснение этого ко- ренного расхождения между австрийцами и марксизмом: это расхождение, вернее, эта противоположность была охарактеризована нами как противоположность социально-психологическая Здесь мы постараемся разобрать ее с логической стороны.

<< | >>
Источник: Н. БУХАРИН. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЭКОНОМИЯ РАНТЬЕ Теория ценности и прибыли австрийской школы Репринтное воспроизведение издания 1925 года «ОРБИТА» МОСКОВСКИЙ ФИЛИАЛ 1988. 1988

Еще по теме ВВЕДЕНИЕ:

  1. Тема 5. Этапы перехода к экономическому и валютному союзу. Введение евро.
  2. Принудительное нововведение.
  3. Кризисное нововведение.
  4. ВВЕДЕНИЕ
  5. Введение
  6. 7.1. Введение
  7. [г) ПРАВИЛЬНОЕ КОНСТАТИР ОВАНИЕ У РИКАРДО НЕКОТОРЫХ ПОСЛЕДСТВИЙ ВВЕДЕНИЯ МАШИН ДЛЯ РАБОЧЕГО КЛАССА.НАЛИЧИЕ АПОЛОГЕТИЧЕСКИХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ В РИКАРДОВСКОЙ ТРАКТОВКЕ ПРОБЛЕМЫ]
  8. Введение
  9. 3.4. Денежная реформа: введение новой денежной единицы
  10. Введение
  11. ВВЕДЕНИЕ
- Антимонопольное право - Бюджетна система України - Бюджетная система РФ - ВЭД РФ - Господарче право України - Государственное регулирование экономики России - Державне регулювання економіки в Україні - ЗЕД України - Инвестиции - Инновации - Инфляция - Информатика для экономистов - История экономики - История экономических учений - Коммерческая деятельность предприятия - Контроль и ревизия в России - Контроль і ревізія в Україні - Логистика - Макроэкономика - Математические методы в экономике - Международная экономика - Микроэкономика - Мировая экономика - Муніципальне та державне управління в Україні - Налоги и налогообложение - Организация производства - Основы экономики - Отраслевая экономика - Политическая экономия - Региональная экономика России - Стандартизация и управление качеством продукции - Страховая деятельность - Теория управления экономическими системами - Товароведение - Управление инновациями - Философия экономики - Ценообразование - Эконометрика - Экономика и управление народным хозяйством - Экономика отрасли - Экономика предприятий - Экономика природопользования - Экономика регионов - Экономика труда - Экономическая география - Экономическая история - Экономическая статистика - Экономическая теория - Экономический анализ -