<<
>>

ФАШИЗМ И ЛИБЕРАЛИЗМ


Молчащий о капитализме не должен рассуждать о фашизме.
М. Хорюсайнер
Смену XIX и XX веков человечество встречало с большим скептицизмом:
«Чувство неуверенности и подавленности впервые закрадывается в прометеевскую культуру с именами Руссо и Шопенгауэра.
Возникают симптомы культурной усталости, пресыщенности, духовных падений, — отмечал В. Шубарт, — Европейский континент охватывает нарастающее беспокойство, которое неизменно сопутствует чувству гордости за свою культуру и осознанию прогресса, что приводит в конечном счете к отрицательной оценке любой культуры, в том числе и существующей. Появляется целый ряд пессимистически настроенных философов культуры — от Шопенгауэра и Ницше до Шпенглера и Клагеса. Все они — больная совесть Европы. Первым, кто не просто смутно почувствовал этот процесс, но и четко осознал, будучи в стороне от него, — был, однако, Киреевский»768.
В 1852 г. И. Киреевский пишет о близком закате Европы: «Духовное развитие Европы уже перешагнуло свою высшую точку. Достигнув атеизма и материализма, она исчерпала те единственные силы, которыми она обладала, силы абстрактного рационализма, и идет навстречу своему банкротству»769. Подобные настроения охватили ведущие умы русского общества того времени: А. Герцен: «Все в Европе стремиться с необычайной быстротой к коренному перевороту или к коренной гибели: нет в ней точки, на которую бы можно опереться; все горит, как в огне, — предания, теории, религия и наука и новое и старое»770. «Мне кажется, что роль теперешней Европы совершенно окончена...»771. Ф. Достоевский: «В Европе все подкопано и, может быть, завтра рухнет бесследно». «Европа накануне падения...»772
За четыре года до Киреевского в 1848 г. в Европе появляется «Манифест коммунистической партии», К. Маркса предсказывающий скорую смерть капитализма и либерализма образца XIX в. и указывающий что родился уже его могильщик: «Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма. Все силы старой Европы объединились для священной травли этого призрака...» Из России слышался голос А. Герцена: «Ясно, что дальше дела не могут идти так, как шли, что исключительному царству капитала и безусловному царству собственности так же пришел конец, как некогда царству феодальному и аристократическому...»773
В конце XIX в. в США появляется книга в стиле утопий Томаса Мора Э. Беллами «Взгляд в прошлое. 2000—1887» о Бостоне 2000 г., которая отразила состояние Америки в конце XIX в., сотрясаемой стачечным движением, в книге звучала необходимость социальных перемен. Американский вариант социализма по Беллами — эпоха трестов обрела свою кончину в великом тресте, что, по сути, представляет из себя не что иное, как государственный капитализм774. По словам С. Шарапова, Э. Беллами обратил «свободную Америку в огромные арестантские роты посредством государственной регламентацией труда в его мельчайших подробностях; «всеобщая трудовая повинность» Беллами есть нечто, столь принципиально чудовищное, что перед ней бледнеют и каторжные работы».
Сам С. Шарапов был одним из лидеров славянофильства — мощного философского учения, во главе которого стояли такие столпы, как И. Киреевский, Данилевский, И. Аксаков, А. Киреев, М.
Черняев и многие другие. Славянофилы считали, что «преобладание на Западе материальных интересов жизни над духовными неизбежно ведет к потере веры, социальной разобщенности, индивидуализму, противостоянию человека человеку Чтобы спасти мир, считали они, Россия должна встать в центре мировой цивилизации и на основе Православия принести свет истины западным народам». «Православие через Россию, — утверждал Хомяков, — может привести к перестройке всей мировой культуры»775.
В первые годы XX в. английский писатель X. Беллок пишет книгу «Государство рабов», где, по словам Дж. Оруэлла, «на удивление точно предсказал происходящее в наши дни. К сожалению, ему нечего было предложить в качестве противоядия. У него все свелось к тому, что вместо рабства необходимо вернуться к мелкой собственности, хотя ясно, что такого возвращения не будет и что оно невозможно. Сегодня практически нет альтернативы коллективистскому обществу. Вопрос лишь в том, будет ли оно держаться силами добровольного сотрудничества или силой пулеметов»776.
Увертюрой данного направления философской мысли конца XIX — начала XX века звучал «Закат Европы» О. Шпенглера, написанный в 1918—1920 гг. Немецкий философ приходил к выводу о духовной деградации Европы, и как следствие завершению ее жизненного цикла. Аналогичные чувства сквозят в размышлениях о будущем Европы и у Н. Бердяева: «Мы стоим у грани ночной эпохи. День новой истории кончается... По многим признакам, наше время напоминает начало раннего Средневековья. Начинаются процессы закрепощения...»777 Окончательно похоронным маршем европейской цивилизации гремела вышедшая в 1939 г. книга «Европа и душа Востока» В. Шубарта: «Отчаянье и кричащая боль бытия становятся основным аккордом экзистенциальной (философии)... Раздавленный, с ужасом ощущающий глубоко укоренившуюся в себе порочность, человек чувствует свое падение в ничто...»778
Тупик, в котором оказался либеральный капитализм в начале XX века, подчеркивали выводы экономистов. Дж. М. Кейнс писал в 1919 г.: «Очень немногие из нас понимали с твердой уверенностью чрезвычайную, необыкновенную нестабильность, затруднительность, ненадежность и временный характер экономической организации Западной Европы, которой она жила последнюю половину столетия»779. К окончанию Первой мировой, констатировал Кейнс, «силы XIX века двигавшие развитием человечества изменились и истощились. Экономические мотивы и идеалы этого поколения больше не удовлетворяют нас: мы должны найти новый путь и должны снова страдать от недомогания, и в конце в острой боли обрести новое индустриальное рождение...780 Что необходимо для европейского капитализма — это найти выход в Новый Мир...»781
Прежний путь эпохи «дикого капитализма» вел в тупик цивилизации. Выводы политиков и экономистов были единодушны. Ф. Хайек, описывая то время, отмечал: «Настоятельная потребность в экономической диктатуре — характерная черта развития общества в сторону планирования... один из наиболее проницательных исследователей Англии Э. Халеви предположил: «Если сделать комбинированную фотографию лорда Ю. Перси, сэра О. Мосли и сэра С. Крип- пса, то, как я полагаю, обнаружится одно общее для всех троих качество: окажется, что все они единодушно заявляют: «Мы живем среди экономического хаоса, и единственный выход из него — какой-то вид диктатуры»782. «Число влиятельных общественных деятелей включение, которых в «комбинированную фотографию» не изменило бы ее смысла ни на йоту, с тех пор значительно выросло». В Великобритании тех лет наблюдались «многочисленные признаки того, что британские лидеры все более и более привыкают описывать будущее развитие страны в терминах контролируемых монополий»783.
В итоге констатировал Ф. Хайек: «...все наблюдаемые нами изменения ведут к всеобъемлющему централизованному управлению экономикой», «социализм вытеснил либерализм и стал доктриной, которой придерживаются сегодня большинство прогрессивных деятелей». Американский исследователь Р. Лоусан: «Идеи экономического планирования пользовались огромной популярностью и в США начала 30-х гг., они отражали растущее разочарование в индивидуализме как господствующей идее американского общества»784. Вполне закономерно, что самый масштабный за всю историю современного общества кризис 1928—1930-х гг. в то время «широко воспринимался как признак конца капитализма»785. За этим следовал вывод о «конце истории»786.
Причины конца капитализма или тупика, в который зашла либеральная идеология к концу XIX в., один из наиболее известных классиков либерализма Ф. Хайек в своей книге «Дорога к рабству» связывал с распространением в мире двух тенденций — социалистической и монополистической.
Говоря о социалистической тенденции, Ф. Хайек указывал на то, что именно она, проповедуя ненависть к либерализму, легла в основу коммунизма и фашизма: «Всякий, кто наблюдал зарождение этих движений... не мог не быть поражен количеством их лидеров... начинавших как социалисты, а закончивших как фашисты»... «преподаватели английских и американских университетов помнят, как в 30-е годы многие студенты, возвращаясь из Европы, не знали твердо, коммунисты они или фашисты, но были абсолютно убеждены, что они ненавидят западную либеральную цивилизацию» 787. Действительно, Муссолини в 1923 г. утверждал: «В России и Италии доказано, что можно править помимо и против либеральной идеологии. Фашизм и коммунизм пребывают вне либерализма»788. М. Осоргин в те годы в письме к М. Горькому указывал на те же тенденции: «Муссолини говорит от имени своего, своей страны и пролетариата. Гитлер также говорит от имени пролетариата. Оба твердят о социальной справедливости, о праве на труд, о принадлежности государства трудящимся, о представительстве профессиональных организаций в управлении страной, о строительстве, о мире всех народов, об уничтожении рабства во всех видах, в том числе экономического. У всех вождей идея одна — строить крепкую государственность, подавляя личность гражданина. И над Европой реет знамя так называемого государственного социализма»789.
Вторая тенденция — усиление монополий, стала проявлять себя с конца XIX в. Она привела к ограничению свободной конкуренции, что, по словам Ф. Хайека, «является несомненным историческим фактом, против которого никто не станет возражать, хотя масштабы этого процесса иногда сильно преувеличивают». При этом Хайек считал, что «тенденция к монополии и планированию является вовсе не результатом каких бы то ни было «объективных обстоятельств», а продуктом пропаганды определенного мнения, продолжавшейся в течение полувека и сделавшей это мнение доминантой нашей политики». Именно субъективный фактор — «всеобщая борьба против конкуренции», утверждал Хайек, привела к возникновению монополий, и как следствие — к государственному капитализму.
В связи со своими выводами о причинах кризиса начала XX в. выход из него Хайек находил в возвращении к традиционным принципам либерализма: «Только подчинение безличным законам рынка обеспечивало в прошлом развитие цивилизации, которое в противном случае было бы невозможным...» Главное, заявлял он, чтобы частная собственность оставалась в неприкосновенности, поскольку она «является главной гарантией свободы».
Тезисы Ф. Хайека были направлены против постулатов К. Маркса, утверждавших объективный и закономерный характер возникновения монополий и перехода к социальноориентированному типу общества. По Марксу, эволюция капитализма выглядела следующим образом: «...превращение индивидуальных и раздробленных средств производства в общественно концентрированные, следовательно, превращение карликовой собственности многих в гигантскую собственность немногих, экспроприация у широких народных масс земли, жизненных средств, орудий труда, — эта ужасная и тяжелая экспроприация народной массы образует пролог истории капитала... Частная собственность, добытая трудом собственника... с его орудиями и средствами труда, вытесняется капиталистической частной собственностью, которая покоится на эксплуатации чужой, но формально свободной рабочей силы. Когда этот процесс превращения достаточно разложил старое общество вглубь и вширь, когда работники уже превращены в пролетариев, а условия их труда — в капитал... тогда дальнейшее обобществление труда... приобретает новую форму. Теперь экспроприации подлежит уже... капиталист... Рука об руку с этой... экспроприацией многих капиталистов немногими... сознательное техническое применение науки, планомерная эксплуатация земли, превращение средств труда в такие... которые допускают лишь коллективное употребление, экономия всех средств производства... втягивание всех народов в сеть мирового рынка... Вместе с постоянно уменьшающимся числом магнатов капитала, которые узурпируют и монополизируют все выгоды этого процесса превращения, возрастает масса нищеты, угнетения, рабства, вырождения, эксплуатации...»[‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡]
Ссылка на Маркса может вызвать скептические усмешки. Однако и реальная эволюция развития общества свидетельствовала в пользу классика марксизма: победное шествие капитализма на этапе его становления характеризовалось относительно большим количеством мелких собственников, огромными свободными рынками сбыта и неограниченными ресурсами. Страны и народы, захватившие лидерство, богатели как на дрожжах. Это был «золотой век» капитализма, торжества политики «laissez faire», сыгравшей ключевую прогрессивную роль в разрушении феодальных, вассальных отношений при переходе к капиталистическому строю. Политика «laissez faire» означала крайний индивидуализм в экономике и политике. Она базировалась на принципах «свободной торговли», «свободного предпринимательства», «жесткого индивидуализма», «свободной конкуренции» и «полной свободы от традиционной морали».
Но уже в 70-х гг. XIX в. все свободные рынки были захвачены. Так, в 1876 г. колонии занимали лишь 10-ю часть Черного континента, а к 1900 г. — уже девять десятых! Полностью была захвачена Полинезия, а в Азии доделивали последнее неприбран- ное к рукам790. В свою очередь, обострение конкуренции требовало снижения себестоимости и издержек, новых технологий, а значит, перехода к крупному массовому производству. Мелкие хозяйства становились неконкурентоспособны. Лидеры же захватив рынок, переходили в другое качество — они становились монополистами. В итоге, приходил к выводу Д. Гэлбрейт, «к 1930-м годам тезис о существовании конкуренции между многими фирмами, которые неизбежно являются мелкими и выступают на каждом рынке стал несостоятельным»791. Как следствие стали несостоятельными и принципы либеральной демократии образца XIX в. Писатель Э. Синклер, подчеркивая этот факт, указывал, что «самодержавие в промышленности не может сосуществовать с демократией управления»792.
В социальном плане монополизация рынка привела к все большей эксплуатации наемного труда. Не случайно один из основателей идеологии классического либерализма Д. Рикардо назвал капиталистическую систему XIX в. экономикой «дешевого работника», которая постепенно трансформировалась в новый наиболее изощренный и циничный вид эксплуатации — «экономическое рабство». Понимание сущности этого термина дают размышления Т. Карлейля: «Не боязнь смерти, даже не боязнь голодной смерти делает человека несчастным. Мало ли людей умирало. Всем нам суждено умереть! Несчастным делает человека то, что он вынужден, сам не зная почему, вести нищенскую жизнь и трудиться в поте лица, не получая за это никаких благ; и то, что он устал, измучен, одинок, оторван от других людей и окружен всеобщим laissez-faire»793.
Потрясены оказались сами основы европейской цивилизации. Она утратила в себе основную силу, двигавшую ее развитием. Силу — на которую указывал еще П. Чаадаев: «Вся наша активность есть лишь проявление силы, заставляющей нас встать в порядок общий, в порядок зависимости. Соглашаемся ли мы с этой силой или противимся ей, — все равно, мы вечно под ее властью...»794 «Не зная истинного двигателя, бессознательным орудием которого он служит, человек создает свой собственный закон, и это закон... он называет нравственный закон...»795. «Нравственный закон пребывает вне нас и независимо от нашего знания его... каким бы отсталым ни было разумное существо, как бы ни были ограничены его способности, оно всегда имеет некоторое понятие о начале, побуждающем его действовать. Чтобы размышлять, чтобы судить о вещах, необходимо иметь понятие о добре и зле. Отнимите у человека это понятие, и он не будет ни размышлять ни судить, он не будет существом разумным»796.
Носителем нравственного закона — духовной силы в Европе, с момента своего возникновения стала христианская церковь. Чаадаев замечал в этой связи: «Европа тождественна христианству». Церковь на протяжении веков исправно несла свое бремя, создавая соответствующие времени моральные предпосылки развития. Но с начала XIX в. философы почти единодушно стали отмечать падение роли церкви. Д. Кортес в 1852 г. в письме к римскому кардиналу Фермари предсказывает апокалипсические потрясения, так как: «Гордыня человека нашего времени внушила ему две вещи, в которые он уверовал: в то, что он без изъянов, и в то, что не нуждается в Боге, что он силен и прекрасен»797. В конце XIX столетия Ф. Ницше констатировал «Бог умер» и предупреждал: «Нигилизм стоит за дверями, этот самый жуткий из всех гостей»798. Европейские философы предвидели в нарастающей бездуховности общества наступление эпохи глобальных социальных и политических катастроф и катаклизмов.
Капитализм убил «Бога» в сердце западного человека. С этим утверждением Вебера совпадают выводы почти всех выдающихся философов. В. Шубарт: «Когда в 1812 году Лаплас послал свою «Небесную механику» Наполеону... он сопроводил ее гордым замечанием, что его система делает излишней гипотезу о Боге. Это то, к чему в конечном счете неудержимо стремилось европейское развитие с XVI века: сделать Бога ненужным. Уже Декарт охотно обошелся бы без Него, что справедливо подчеркивал Паскаль. Самому стать богом — вот тайное стремление западного человека, то есть повторить творческий жест Бога, заново перестроив мир на принципах человеческого разума и избегнув при этом ошибок, допущенных Божественным Творцом. «Если бы боги существовали, как бы я вынес то, что я — не бог? Значит, богов нет». В этих словах Ницше выболтал тайну Европы»799. Достоевский: «На Западе уже воистину нет христианства», «Мир духовный, высшая половина существа человеческого отвергнута вовсе, изгнана с неким торжеством, даже ненавистью...»800 Ф. Маутнер, накануне Первой мировой войны: «Современность так спокойна в своем атеизме, что в спорах о Боге уже нет необходимости»801. Немецкий писатель Кунден- хов-Калерджи в 1924 г.: «В конечном счете, христианство умершее в Европе, превратилось в предмет вывоза для цветных народов, в орудие антихристианского империализма»802.
Размышляя о последствиях этого явления для Европы П. Чаадаев в 1831 г. писал: «...Она [реформация] снова отбросила человека в одиночество его личности, она попыталась снова отнять у мира все симпатии, все созвучия, которые Спаситель принес миру. Если она ускорила развитие человеческого разума, то она в то же время изъяла из сознания разумного существа плодотворную, возвышенную идею всеобщности и единства...»803 Эти мысли перекликаются с размышлениями В. Шубарта в 1939 г.: «Чем бесцеремоннее утверждался прометеевский архетип, тем здоровее, производительнее и банальней становился человек: возрастающее трудолюбие при ослабевающей духовности. В конечном счете он становился пруссаком или англосаксом»804. Или с мнением барона Р. Унгерна в 1920-х: «Посмотрите на Запад, оглянитесь на его прошлое, где он в огне и крови и в дерзкой безумной борьбе человека с Богом. Запад дал человечеству науку, мудрость и могущество, но он дал в то же время безверие, безнравственность, предательство, отрицание истины и добра»805.
Утрата Европой нравственной силы привела к сокрушению единственной опоры любой власти — ее авторитета. Итальянский историк Г Ферреро в своей известной книге «Гибель западной цивилизации» в те годы писал: «Мировая война оставила за собою много развалин; но как мало они значат по сравнению с разрушением всех принципов власти!... Что может произойти в Европе, позволяет нам угадать история III и IV веков. Принцип авторитета есть краеугольный камень всякой цивилизации; когда политическая система распадается в анархию, цивилизация, в свою очередь быстро разлагается»806. К аналогичным выводам приходил Н. Устрялов: «Есть какой-то надлом в самой сердцевине великой европейской культуры. Корень болезни — там, в ее душе... Всякая власть перестает быть авторитетной... «Кумиры» погружаются в «сумерки». Но вместе с кумирами погружается в сумерки и вся система культуры, с ним связанная... На каком принципе строить власть? — вот проклятый вопрос современности»807. — На праве? На силе? Но право — лишь форма, а сила лишь средство...
«Нужна идея! — восклицал Н. Устрялов, — Но ее трагически недостает нынешним европейцам. Наиболее чуткие из них сами констатируют это. «Вот несколько десятилетий, — пишет проф. Г. Зиммель, — как живем мы без всякой общей идеи, — пожалуй, вообще без идеи: есть много специальных идей, но нет идеи культуры, которая могла бы объединить всех людей, охватить все стороны жизни»... Кризис Европы расширился до краха всей нашей планеты, до биологического вырождения человеческой породы, или, по меньшей мере, до заката белой расы... только какой-то новый грандиозный духовный импульс, какой то новый религиозный прилив — принесет возрождение»808.
Идея родилась в Европе и выразилась, по словам Достоевского, в социализме[§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§] — попытке «устроиться на земле
без Бога»809. «Отсечь душу, — разъяснял идеи европейцев Дж. Оруэлл, — было совершенно необходимо. Было необходимо, чтобы человек отказался от религии в той форме, которая ее прежде отличала. Уже к девятнадцатому веку религия, по сути, стала ложью, помогавшей богатым оставаться богатыми, а бедных держать бедными. Пусть бедные довольствуются своей бедностью, ибо им воздастся за гробом, где ждет их райская жизнь, изображавшаяся так, что выходил наполовину ботанический сад Кью-гарденз, наполовину ювелирная лавка. Все мы дети Божьи, только я получаю десять тысяч в год, а ты два фунта в неделю. Такой вот или сходной ложью насквозь пронизывалась жизнь в капиталистическом обществе, и ложь эту подобало выкорчевать без остатка»810.
Новая идея должна была быть не слепой верой, а осознанной нравственной идеей мира, призванной на деле изменить существовавшую социальную картину мира. Иначе, утверждал Герцен, у Европы нет будущего: «Мир оппозиции, мир парламентских драк, либеральных форм, — падающий мир. Есть различие — например, в Швейцарии гласность не имеет предела, в Англии есть ограждающие формы — но если мы поднимемся несколько выше, то разница между Парижем, Лондоном и Петербургом исчезнет, а останется один факт: раздавленное большинство толпою образованной, но несвободной, именно потому, что она связана с известной формой социального быта»811.
Только социализм, констатировал Герцен, — единственное средство исцелить умирающую цивилизацию. Герцен пояснял: «Социализм отрицает все то, что политическая республика сохранила от старого общества. Социализм — религия человека, религия земная, безнебесная... Христианство преобразовало раба в сына человеческого; революция (французская) преобразовала отпущенника в гражданина; социализм хочет сделать из него человека»812.
Капитализм, конечно же, не стоял на месте и в соответствии с общими тенденциями эволюционировал в социальном направлении, но эта эволюция была не больше тех изменений, которые претерпевал феодализм, так же эволюционировавший в свое время в сторону капитализма. Но никакие политические реформы не способны облегчить положения, утверждал Герцен еще в середине XIX в.: «Они воображают, что этот дряхлый мир может... поумнеть, не замечая, что осуществление их республики немедленно убьет его; они не знают, что нет круче противоречия, как между идеалом и существующим порядком, что одно должно умереть, чтобы другому жить. Они не могут выйти из старых форм, они их принимают за какие-то вечные границы и оттого их идеал носит только имя и цвет будущего, а в сущности принадлежит миру прошедшему, не отрешается от него»813.
Действительно в конечном итоге либеральный капитализм образца XVII—XIX вв. зашел в тот же тупик, в который в свое время зашло феодальное общество. Будущее мира виделось современникам в самых черных красках. Так, Джек Лондон в 1908 г., в книге «Железная пята» писал: «Капитализм почитался социологами тех времен кульминационной точкой буржуазного государства. Следом за капитализмом должен был прийти социализм... цветок, взлелеянный столетиями — братство людей. А вместо этого, к нашему удивлению и ужасу, а тем более к удивлению и ужасу современников тех событий, капитализм, созревший для распада, дал еще один чудовищный побег — олигархию». «Яжду прихода каких-то гигантских и грозных событий, тени которых уже сегодня омрачают горизонт, — назовем это угрозой олигархии — дальше я не смею идти в своих предположениях. Трудно даже представить себе ее характер и природу...». Спустя десятилетие, с написания этих строк, появится фашизм, Э. Генри уже вполне четко определит «олигархический деспотизм», как — фашизм814. А тень грозных событий, подчеркивающих тупик развития, в который зашла западная цивилизация, найдет выражение в Первой мировой войне.
В словах Ленина того периода в разных вариациях без конца повторяется одна и та же мысль, которая звучит и в его работе «Грозяшая катастрофа и как с ней бороться»: «Война создала такой необъятный кризис, так напрягла материальные и моральные силы народа, нанесла такие удары всей современной общественной организации, что человечество оказалось перед выбором: или погибнуть или вручить свою судьбу самому революционному классу для быстрейшего и радикального перехода к более высокому способу производства». В «Письме к американским рабочим» Ленин в очередной раз утверждает, что только пролетарская революция одна «в состоянии спасти гибнущую культуру и гибнущее человечество».
Эволюция либерального капитализма XIX в. не могла изменить его сущности, наоборот, она приводила к все более концентрированному ее выражению. Герцен предвидел это и более чем за полвека до появления фашизма утверждал: необходим социальный переворот, глубокий, радикальный: «Современная революционная мысль — это социализм. Без социализма нет революции. Без него есть только реакция, монархическая ли, демагогическая, консервативная, католическая или республиканская!»815. Только социалистическая революция, — констатировал Герцен, — обеспечит торжество действительной, а не мнимой демократии, только она освежит историю, только она спасет человечество816. Для того чтобы произошло качественное изменение капитализма, выводящее его из тупика либеральной цивилизации требовалась социалистическая революция. (Точно так же, как в свое время, для перехода от феодализма к капитализму потребовалась английская, французская... буржуазные революции).
Трагедия состояла в том, что Европа, нуждаясь и подспудно желая революции, по мнению Герцена, была бессильна совершить ее: «Мы присутствуем при великой драме... Драма эта не более и не менее как разложение христианско- европейского мира. О возможности (не добив, не разрушив этот мир) торжества демократии и социализма говорить нечего... Из вершин общества европейского и из масс ничего не сделаешь; к тому же оба конца эти тупы, забиты с молодых лет, мозговой протест у них подгнил... Чем пристальнее всматривался, тем яснее видел, что Францию может воскресить только коренной экономический переворот — 93-й год социализма. Но где силы на него?., где люди?., а пуще всего где мозг?.. Париж это Иерусалим после Иисуса; слава его прошлому, но это прошлое»817. «Революционная идея нашего времени несовместна с европейским государственным устройством...»818
Где же спасение? И взгляд Герцена устремлялся к России: «Великое дерзание — удел России, ибо она молода, она свободна от гирь многовековой культуры, стесняющей поступь Запада. При создавшихся условиях наша отсталость — наш плюс, а не минус». «Ничто в России не имеет того характера застоя или смерти, который постоянно утомительно встречается в неизменяемых повторениях одного и того же, из рода в род, у старых народов Запада. В России нет ничего оконченного, окаменелого... Европа идет ко дну от того, что не может отделаться от своего груза, — в нем бездна драгоценностей... У нас это искусственный балласт, за борт его, — и на всех парусах в открытое море! Европеец под влиянием своего прошедшего не может от него отделаться. Для него современность — крыша многоэтажного дома, для нас — высокая терраса, фундамент. Мы с этого конца начинаем». «Не смейтесь,— пишет друзьям Герцен в 1848 г.,— Аминь, аминь, глаголю вам, если не будет со временем деятельности в России, — здесь [в Западной Европе] нечего ждать, и жизнь наша кончена»819,
В. Шубарт находил причины отличия русского от европейца в том, что у последнего: «Культура памяти злоупотребляет человеческим мозгом. Она перегружает его ученым хламом и мусором столетий и тащит их, пыхтя, чрез все времена. Поэтому она становится неспособна к творческой мысли: она знает слишком много, поэтому познает слишком мало. Она занимается мумификацией всех человеческих знаний...»820. Шубарт противопоставлял «культуре памяти» «культуру забвения», свойственную русским, которая «непоколебимо доверяет жизни и ее силам»821.
То, что В. Шубарт принимал за сущность русского характера, было только этапом в его развитии. Россия слишком отстала от Запада, чтобы держаться за свое прошлое, в то же время пример Запада не вдохновлял ее[***********************], и она всею силой своей нерастраченной духовной энергии бросилась в будущее. Герцен еще в 1855 г. в диалоге с европейцами повторял: «Нам вовсе не нужно преодолевать вашу длинную, великую эпопею освобождения, которая вам так загромоздила дорогу развалинами памятников, что вам трудно сделать шаг вперед. Ваши усилия, ваши страдания для нас поучения. История весьма несправедлива, поздно приходящим дает она не обглодки, а старшинство опытности»822.
Но что духовно, культурно могли дать Европе «русские варвары»? — задавался вопросом Мережковский и сам отвечал: — Не то же ли, что варвары дали всем культурам, всем людям интеллекта — люди интуиции? Не то же ли, что Риму... дали христианские варвары: огонь религиозной воли, раскаляющий докрасна, добела...»823. В. Шубарт о большевиках: «В русском безбожии чувствуется настроение крестовых походов, как и в догме Кальвина о завоевании мира для Христа или в учении Магомета о священной войне»824. Блок образно передавал эти ощущения эпохи:
Да, так любить, как любит наша кровь Никто из вас давно не любит!
Забыли вы, что в мире есть любовь,
Которая и жжет и губит!...
Мало того, по мнению Герцена, ни одна страна не была готова к социализму больше, чем Россия[†††††††††††††††††††††††]: «Социализм ведет нас обратно к порогу родного дома, который мы оставили, потому что нам тесны были его стены, потому что там обращались с нами, как с детьми. Мы оставили его немного недовольные и отправились в великую школу Запада. Социализм вернул нас в наши деревенские избы обогащенный опытом и вооруженный знанием. Нет в Гвропе народов, более подготовленных к социальной революции, чем славяне... кончая всеми народностями России... Я чую всем сердцем и умом, что история толкается именно в наши ворота»825.
Подобные ощущения были свойственны большинству русских и иностранных философов и мыслителей, духовно близко соприкасавшихся с Россией. Так, П. Вяземский еще в 1827 г. в стихотворении «Русский бог» вопрошал:
Не нам ли суждено изжить Последние судьбы Гвропы,
Чтобы собой предотвратить Ге погибельные тропы.
П. Чаадаев в 1837 г.: «Я полагаю, что мы пришли после других для того, чтобы делать лучше их, чтобы не впадать в их ошибки, в их заблуждения и суеверия... Больше того: у меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество»826.
А.              де Кюстин в 1839 г. после путешествия по России: «...Никто более меня не был потрясен величием их нации и ее политической значительностью. Мысли о высоком предназначении этого народа, последним явившегося на старом театре мира, не оставляли меня...»827
Н. Данилевский в 1869 г. публикует концептуальное сочинение «Россия и Европа», в котором приходит к выводу о всемирно-исторической миссии России: «На Русской земле пробивается новый ключ справедливо обеспечивающего народные массы общественно-экономического устройства»828.
Кн. Одоевский: «Россию ожидает или великая судьба, или великое падение! С твоей победой соединена победа всех возвышенных чувств человека, с твоим падением — падение всей Европы... обрусевшая Европа должна снова, как новая стихия, оживить старую, одряхлевшую Европу...»829
Ф. Достоевский в 1877 г.: «Назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только... стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите... Мы будем первыми, кто возвестит миру, что мы хотим процветания своего не через подавление личности и чужих национальностей, а стремимся к нему через самое свободное и самое братское все-единение... Только Россия живет не ради себя, а ради идеи, и примечателен тот факт, что она уже целое столетие живет не для себя, а для Европы... наша судьба это и судьба мира»830.
В. Шубарт в 1939 г.: «Запад подарил человечеству самые совершенные виды техники, государственности и связи, но лишил его души. Задача России в том, чтобы вернуть душу человеку. Именно Россия обладает теми силами, которые Европа утратила или разрушила в себе... только Россия способна вдохнуть душу в гибнущий от властолюбия, погрязший в предметной деловитости человеческий род... Быть может, это и слишком смело, но это надо сказать со всей определенностью: Россия — единственная страна, которая способна спасти Европу и спасет ее, поскольку во всей совокупности жизненно важных вопросов придерживается установки, противоположной той, которую занимают европейские народы. Как раз из глубины своих беспримерных страданий она будет черпать столь же глубокое познание людей и смысла жизни, чтобы возвестить о нем народам Земли. Русский обладает для этого теми душевными предпосылками, которых сегодня нет ни у кого из европейских народов»831.
В.              Шубарт накануне Второй мировой войны только с русскими связывал надежды на обновление мира: «англичанин смотрит на мир как на фабрику, француз — как на салон, немец — как на казарму, русский — как на храм. Англичанин жаждет добычи, француз — славы, немец — власти, русский — жертвы. Англичанин ждет от ближнего выгоды, француз стремится вызвать у него симпатию, немец хочет им командовать, и только русский не хочет ничего. Он не пытается превратить ближнего в орудие. В этом суть русской идеи братства. Это и есть Евангелие будущего. Это — великая нравственная сила, направленная против латинских идей человека насилия и государства насилия. Русский все- человек как носитель нового солидаризма — единственный, кто способен избавить человечество от индивидуализма сверхчеловека и от коллективизма массового человека... Так он творит одновременно и новое понятие и новый идеал личности и свободы»832.
Иоффе ночью перед тем, как покончить с собой, писал Троцкому: «Более чем 30 лет назад я усвоил философию, что человеческая жизнь только тогда имеет смысл и в той степени, насколько она служит чему-то бесконечному. Для нас это бесконечное есть человечество»833.
О. Мандельштам отмечал, что «русский народ единственный в Европе не имеет потребности в законченных, освященных формах бытия» и вносит в европейский мир «необходимости» высшую «нравственную свободу, дар русской земли, лучший цветок, ею взращенный. Эта свобода... равноценна всему, что создал Запад в области материальной культуры»834.
Б. Пастернак в 1957 г. после «Доктора Живаго», Сталина и уже незадолго до смерти, говорил о «Великой русской революции, обессмертившей Россию, и которая... вытекала из всего русского многотрудного и святого духовного прошлого», и так обращался к своим зарубежным читателям: «Вот за что скажите спасибо нам. Наша революция, как бы ни были велики различия, задала тон и вам, наполнила смыслом и содержанием текущее столетие»835. Случайно ли в начале века Шпенглер почувствовал в России источник нового исторического периода?836
Либеральная идеология привела мир в тупик глобального экономического кризиса и мировых войн, Русская революция — к социальному пробуждению масс.
Русская революция стала единственным существенным вкладом России в мировую цивилизацию, она изменила мир. Но Запад не признал Русскую революцию, да и не мог признать. Как эти дикие, отсталые и нищие «русские варвары» указывают нам, просвещенным европейцам, путь в будущее? Как эта ничтожная кучка большевиков посмела угрожать монополии властителей жизни — избранным привилегированным классам? Запад ответил на вызов интервенцией, стремясь, по словам У Черчилля, «задушить в зародыше» русскую революцию, но тщетно. Сталь и деньги порой бывают бессильны против идей.
Русская революция утвердила новую нравственную — социалистическую идею, отрицать или игнорировать которую не мог уже никто. Именно она теперь определяла нравственные принципы развития мировой цивилизации. Прогнозы Маркса о кризисе и крахе системы дикого капитализма в XX веке получили реальное подтверждение. Даже такие либерал-радикалы, как Гайдар, в этой связи признают: «...В первой половине XX в. мир развивался почти «по Марксу» — хотя и не в деталях, но достаточно близко к указанной им траектории, чтобы многие интеллектуалы были склонны признать «торжество марксистских идей»»837. И даже такой поборник либерализма, как Бжезинский, также был вынужден согласиться: «Демократия для меньшинства без социальной справедливости для большинства была возможна в эпоху аристократизма, но в век массового политического пробуждения она уже нереальна»838.
Дж. Оруэлл в 1940 г. напишет: «То, к чему мы идем сейчас, имеет более всего сходства с испанской инквизицией; может, будет и еще хуже — ведь в нашем мире плюс ко всему есть радио, есть тайная полиция. Шанс избежать такого будущего ничтожен, если мы не восстановим доверие к идеалу человеческого братства, значимому и без размышлений о «грядущей жизни». Эти размышления и побуждают... настоятеля Кентерберийского собора, всерьез верить, будто Советская Россия явила образец истинного христианства»839.
Р. Роллан в 1933 г. закончил роман «Очарованная душа», в котором «говорит о социализме как средстве освобождения духа. Капитализм такого освобождения обеспечить не может, так, может быть, социализм? Ведь социализм в Европе будет не совсем таким, как в СССР. Привить Европе советскую культуру без коммунистической диктатуры, восточные духовные поиски без азиатской отсталости — это ли не путь к новому обществу свободного духа?»840 Эти мысли очевидно разделяли многие на Западе. Так, Дж. Оруэлл отмечал: «В последние годы в силу порожденных войной социальных трений, недовольства наглядной неэффективностью капитализма старого образца и восхищения Советской Россией общественное мнение значительно качнулось влево»841. В Англии, среди интеллигенции «на протяжении десятка последних лет складывается стойкая тенденция к неистовому националистическому обожанию какой-либо чужой страны, чаще всего — Советской России»842.
Детищем русского большевизма стало торжество социалистических идей, которые привели к социалистическим революциям в развитых странах мира в 1920—1930 гг., в том числе и в Германии, Англии, Франции, США, Швеции, Норвегии... Ведь двигало властными кругами последних не появившееся вдруг ниоткуда чувство справедливости, не проснувшееся внезапно, ни с того ни с сего чувство любви к ближнему или человеческой морали. Известный общественный деятель Ф. Дуглас, бывший раб, бежавший с Юга, в 1848 г. лишь констатировал объективную данность: власть имущие ничего не уступают без боя, без компенсаций. Никогда не уступали и никогда не уступят843.
Силой, толкнувшей их на социальные преобразования, на социальные революции сверху, было самое сильное чувство — страх, животный страх перед примером Русской революции. Состояние западного общества в 1919 г. передавал Дж. Кейнс: «В Европе мы сталкиваемся со зрелищем исключительной слабости класса капиталистов, сложившегося благодаря промышленному прорыву XIX века и казавшегося всемогущим всего несколько лет назад. Страх и робость этого класса сейчас столь велики, а их уверенность в собственном положении в обществе и собственной необходимости в социальном организме уменьшились настолько, что они стали легкой мишенью для устрашения. В Англии это было немыслимо 25 лет назад (так же, как это немыслимо и сейчас в США). Тогда капиталисты верили в себя, в свою ценность для общества, в оправданность их богатого существования и неограниченного применения их силы. Теперь их бросает в дрожь от каждого выпада ...»844 Но «промышленный прорыв» только создал условия, для страха, для того что бы он возник, должна была появиться соответствующая общественная сила. Мало того, она должна была получить всеобщее признание и легитимность. Именно это и сделала Русская революция.
Запад был бессилен подавить большевизм и Русскую революцию, и не потому, что у него не хватало для этого сил, а потому, что подавлять необходимо было не людей, а новые идеи социальной справедливости, которые они несли и которые были страстно востребованы самим западным обществом. Ллойд-Джордж в то время отмечал: «Вся Европа насыщена духом революции... Повсюду среди рабочих царит не просто дух недовольства, но дух гнева и даже открытого возмущения против довоенных условий. Народные массы всей Европыу от края до края, подвергают сомнению весь существующий порядок, все нынешнее политическое, социальное и экономическое устройство общества»845.
Не случайно борьба с большевизмом приобрела парадоксальный характер — для того что бы победить большевизм, провозглашали его противники, необходимо воплотить его идеи сверху, не дожидаясь, пока это будет сделано снизу. Так, президент США В. Вильсон призывал: «Мы будем... лечить мир, охваченный духом восстания против крупного капитала... Справедливый мир и лучший порядок, необходимы для борьбы против большевизма»846. Спустя 20 лет другой президент, Ф. Рузвельт, проводя радикальные социалистические реформы, будет объяснять свои преобразования словами: «Я борюсь с коммунизмом... Я хочу спасти нашу капиталистическую систему»847. Непримиримый ненавистник большевизма Дж. Спарго в своей нашумевшей книге «Большевизм. Враг политической и индустриальной демократии» утверждал: «Лучшее, что может быть сделано, — это не попытки утопить его в крови, а мужественное и последовательное уничтожение социального угнетения, нищеты и рабства, которые доводят людей до душевного отчаяния, приводящего людей к большевизму»848.
Другими словами, если бы не большевизм, то социальное угнетение, нищета и рабство до сих пор являлись бы фундаментальными основами политической и индустриальной демократии, если бы она еще существовала.
Наивно считать большевиков идеалом, его в принципе не существует. Развитие общества происходит под воздействием разнонаправленных уравновешивающих друг друга сил. Розанов по этому поводу замечал: «Жизнь происходит от неустойчивых равновесий. Если бы равновесия были устойчивы, не было бы и жизни»849. И большевики были не идеалом, а адекватной силой, направленной против тупой и беспощадной силы дикого капитализма образца XIX в., ради своих корыстных интересов готовой уничтожить и поработить все, что стоит у нее на пути. Именно столкновение этих двух противонаправленных сил породило равнодействующую силу, изменившую ход истории и создавшую современный социально-ориентированный демократический мир. Без русской большевистской альтернативы Запад уже давно истребил друг друга в войнах за передел мира или установил такую диктатуру, перед которой побледнели бы даже ужасы будущего, нарисованные Беллами, Беллоком или Оруэллом.
* * *
Ответной реакцией на Русскую революцию стало не только утверждение в мире социалистических идей, но и фашизма. В. Шубарт, констатируя данный факт, повторял вслед за Н. Бердяевым: «Без большевизма его никогда бы не было. Именно большевизм вызвал его, как акт самозащиты. Фашизм — детище большевизма, его внебрачный ребенок...»850 Причина этого, по мнению П. Друкера, крылась в том, что «полный крах веры в достижимость свободы и равенства по Марксу, вынудил Россию избрать путь построения тоталитарного, запретительного, неэкономического общества, общества несвободы и неравенства, по которому шла Германия... Фашизм — это стадия, которая наступает, когда коммунизм доказал свою иллюзорность, как это произошло в сталинской России и в догитлеровской Германии»851. У. Черчилль: фашизм — «это тень или уродливое дитя коммунизма»852.
Тема ответственности большевизма за возникновение фашизма стала основным течением либеральной исторической мысли. Э. Нольте и Фюре: «Фашизм возник, как антикоммунистическая реакция... Что же касается жестокости, цинизма и двуличности, автор «Майн кампф» шел дорогой, проложенной Сталиным... Нельзя упускать из вида тот вклад, который тоталитаризм Сталина внес в развитие тоталитаризма Гитлера»853. Голо Манн: «Без коммунистической партии нацистам не удалось бы победить»854. О. Ференбах: «Страх перед Москвой... гнал очень многих в ряды нацистов»855.
Страх перед большевизмом охватил весь западный мир. У Додд в середине 1930-х гг. отмечал: «Б Соединенных Штатах капиталисты толкают страну в сторону фашизма, их поддерживают капиталисты в Англии. Почти все наши дипломатические работники здесь проявляют подобную склонность. Открыто враждебные нацистскому режиму три года назад, они теперь почти поддерживают его»856. Выводы американского посла странным образом пересекались со словами секретаря Исполкома Коминтерна Д. Мануильского, который в 1931 г. отмечал: «Во всех капиталистических странах... буржуазная демократия сращивается с фашизмом»857.
Формы фашизма были различны для разных стран, поскольку реакции народов на вызов времени обусловлены их наследственными психологическими особенностями, выкованными вековой борьбой за существование. Указывая на эти особенности, П. Дрие в 1939 г. замечал: «Быть свободным для англичанина значит — не бояться ареста полицией и рассчитывать на немедленное правосудие властей и суда; для француза — свободно говорить что попало о любых властях (кроме военного времени); для немца, поляка, русского — возможность говорить на своем языке и провозглашать свою этническую и государственную принадлежность и использовать скорее коллективное, а не индивидуальное право»858. Чем определялись эти различия?
Пример Германии в этой связи весьма показателен. Как и для большинства европейских стран, не прикрытых естественными границами, вопрос национальной сплоченности для немцев являлся определяющим в сохранении собственной государственности. Формировавшийся на протяжении столетий, он превратился в мощную консервативную силу, подчинявшую свободы человека интересам выживания государства в целом. Здесь мы находим редкое единодушие столь разных людей, например, таких, как В. Шубарт и У. Додд: «У свободолюбивых наций немец пользуется дурною репутацией особенно из-за того недостойного способа обращения, которое он допускает и вынужден допускать по отношению к себе со стороны чиновников, а также из-за принудительности немецкой общественной жизни в целом, с ее обилием запретов»859. «Немецкий народ так долго приучали к повиновению и его национальная психология такова, что теперешний диктатор может делать все, что ему вздумается»860. Не случайна и философия немецкого национального государства, которую сформулировал Ф. Лист: «Между человеком и человечеством стоит государство-нация, которое обеспечивает выживание этого человека».
Прямую противоположность Германии представляет Англия, чье развитие обеспечивали колонии и торговля, где главным принципом становился личный успех, основанный на радикализованном индивидуализме. Эти принципы отражала и философия англосаксонского взгляда на государство, сформулированная в работах Гоббса, А. Смита, Дж. Локка, которые утверждали, что государство существует для защиты богатых против бедных. Эти различия двух типов стран предполагают, что и формы реакции для них будут различны. Для Германии они будут базироваться на национальном расизме, (в виде национал-социализма), в Англии на социальном расизме, (в виде радикального либерализма).
Данные различия не являлись большим секретом. Еще в эпоху первой русской революции летом 1906 г. Столыпин докладывал Николаю II: «Нет у нас... тех консервативных общественных сил, которые имеют такое значение в Западной Европе и оказывают там свое могучее влияние на массы, которые, например, в католических частях Германии[‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡] сковывают в одну тесную политическую партию самые разнообразные по политическим интересам разряды населения: и крестьян, и рабочих, и крупных землевладельцев, и представителей промышленности»861.
Об особенностях Великобритании говорят рассуждения Дж. Оруэлла. Так, в ответ на обвинение Геббельса в «том, что Англия так и остается страной «двух наций», он счел возможным только заметить, что не двух, а трех (имея в виду средний класс). При этом Дж. Оруэлл в 1944 г. отмечал, что в «Англии более, пожалуй, чем в других странах, сохранилась готовность считать классовые различия постоянным явлением... Очевидные классовые различия, сохраняющиеся в Англии, ошеломляют иностранцев...»862. Дж. Лондон описывая Лондон 1902 г., по этому поводу замечал: «История Дэна Каллена коротка... Он родился плебеем в таком городе и в такой стране, где установлены строжайшие кастовые разграничения»863.
Приведенные примеры говорят о том, что исторически обусловленные особенности народов предопределяют преобладание тех или иных факторов (национального, социального расизма, религиозного фанатизма, военной силы и т.д.) в их реакции на чрезвычайные обстоятельства. Данные рассуждения, казалось бы, размывают определение фашизма. Отнюдь. Ведь особенности народов предопределяют только форму выражения, а не господствующую идеологию.
О родовых чертах этой идеологии говорил Дж. Оруэлл, называя имена лишь нескольких людей, которые из страха «поддерживают фашизм или оказали ему свои услуги; поражаешься, как они несхожи. Что за конгломерат! Назовите мне иную политическую платформу, которая сплотила бы таких приверженцев, как Гитлер, Петен, М. Норман, Паве- лич, У. Херст, Стрейчер, Бухман, Э. Паунд, X. Марч, Кокто, Тиссен, отец Кафлин, муфтий Иерусалимский, А. Ланн, Антонеску, Шпенглер... побудив их всех сесть в одну лодку! Но на самом деле это несложно объяснить. Все они из тех, кому есть что терять, или мечтатели об иерархическом обществе, которые страшатся самой мысли о мире, где люди станут свободны и равны. За всем крикливым пустословием насчет «безбожной» России и вульгарного «материализма», отличающего пролетариат, скрывается очень простое желание людей с деньгами и привилегиями удержать им принадлежащее»864.
Именно на защиту господства аристократической идеологии встал фашизм и Гитлер. Последний видел в большевизме смертельного морального конкурента: «Если не остановить большевизм, он точно так же коренным образом изменит мир, как когда-то его изменило христианство...»865 Фашизм стал последним рубежом обороны либеральной цивилизации прежних веков, зашедшей в тупик своего развития. Именно в этом тупике находил главный обвинитель от Франции на Нюрнбергском процессе Ф. де Ментон истоки фашизма: «В действительности национал-социализм — вершина умственного и морального кризиса современного человечества»866.
Кризис современного человечества — выразился в высшей стадии развития либеральной идеологии XIX в. — фашизме, утверждает С. Кара-Мурза: «Фашизм доводит до логического завершения либеральную идею конкуренции. Вот что взял фашизм у Шпенглера: «Человеку как типу придает высший ранг то обстоятельство, что он — хищное животное». Отсюда и представление о народе и расе: «Существуют народы, сильная раса которых сохранила свойства хищного зверя, народы господ-добытчиков, ведущие борьбу против себе подобных, народы, предоставляющие другим возможность вести борьбу с природой с тем, чтобы затем ограбить и подчинить их»»867. Понятие расы в данном случае относится не только к нации, но и к классам. Так, Дж. Оруэлл замечал, что расизм в широком смысле «не всегда связан с нацией или географической территорией. Он может связываться с церковью или классом...»868.
Принципиально в идеологическом плане между фашизмом и либерально-демократической доктриной XIX в. не было существенных различий.
Так, И. Фест указывал, что Гитлер был неспособен «рассматривать человеческие отношения в каком-либо другом аспекте, кроме иерархического»869. Гитлер: «нам нужна элита нового слоя господ, движимая не какой-то там моралью сострадания, но ясно осознающая, что она благодаря своей лучшей породе имеет право властвовать»870. Гитлер буквально цитировал основные постулаты либеральной цивилизации: «Не бывает никаких революций кроме расовых: не может быть политических, экономических или социалистических революций, всегда и всюду есть только борьба низшей прослойки, низшей расы против господствующей высшей расы... Капиталисты проложили себе путь наверх благодаря своим способностям, и на основе такого отбора — что в очередной раз доказывает, что они высшая раса, — они имеют право стоять на верху»871.
Чем отличалась идеология Гитлера от либеральной идеологии Великой Демократии, определение которой подспудно дал Ф. Рузвельт: «Я против возврата к тому пониманию либерализма, при котором свободный народ в течение многих лет постепенно загонялся на службу к привилегированному меньшинству»872? М. Роземан доводил мысль до логического конца и проводил прямую парра- лель между германским фашизмом и американским либерализмом: подходы нацистов были «не столько возвращением к феодализму, сколько национал-социалистическим вариантом американской концепции «человеческих отношений»873. Концепции, покоящейся на принципах рафинированного либерализма.
Англосаксонский либерализм — это господство привилегированного имущего меньшинства, финансовой аристократии. Его принципы утверждал, например, бывший посланник США в Швеции, владелец огромного состояния, Морхед: «В каждой стране лишь десять процентов населения делают деньги и играют ведущую роль во всех областях жизни, а поэтому они и должны обладать неограниченной властью в общественных делах»874. Идеолог фашизма Ф. Папен, бредивший англосаксонской моделью демократии, вполне определенно указывал на ее главную особенность: «Ключевое положение, занимаемое нами в самом сердце Европы, обязывает нас соединить преимущества демократии с созданием истинной аристократии. Демократия нуждается для наилучшего ведения своих дел в людях ума и чести...»875 Идеалом для Папена был лорд Лондондерри, который «являл собой законченный тип аристократа довоенной эпохи. Насколько проще могло бы стать решение международных проблем, если бы реальная власть во всех странах находилась в руках таких людей, которые вместе составляли бы некое всемирное семейство»876.
На особенности американского типа либеральной демократии обращал внимание норвежский писатель Кнут Гамсун еще в конце XIX в.: «Уреспублики появилась аристократия, несравненно более могущественная, чем родовитая аристократия королевств и империй, это аристократия денежная. Или точнее, аристократия состояния, накопленного капитала... Эта аристократия, культивируемая всем народом с чисто религиозным благоговением, обладает «истинным» могуществом средневековья... она груба и жестока соответственно стольким то и стольким-то лошадиным силам экономической непоколебимости. Европеец и понятия не имеет о том, насколько владычествует эта аристократия в Америке, точно так же, как он не представляет себе — как бы ни была ему знакома власть денег у себя дома, — до какого неслыханного могущества может дойти эта власть там»877.
Великий князь Александр Михайлович, попав в Америку в начале XX века, был потрясен: «Я многое понял. Я познакомился с Америкой, и это изменило мои прежние представления об империях. Раньше я упрекал своих родственников в высокомерии, но я по-настоящему узнал, что такое снобизм, лишь когда попытался усадить за один стол жителя Бруклайна из штата Массачусетс и миллионера с Пятой авеню. Раньше меня ужасала неограниченная власть человека на троне, но даже наиболее беспощадный из самодержцев, мой покойный тесть император Александр III, казался самой застенчивостью и щепетильностью по сравнению с диктаторами городка Гэри, штат Индиана»878.
Ф. Рузвельт назвал денежную аристократию — «роялистами нового экономического порядка» и перед ним борьба против этого лица фашизма переходила уже в практическую плоскость: «Это естественно и, возможно, в природе человека, что привилегированные принцы новых экономических династий, жаждущие власти, стремятся захватить контроль над правительством. Они создали новый деспотизм и обернули его в одежды легальных санкций. Служа им, новые наемники стремятся поставить под свой контроль народ, его рабочую силу, собственность народа...».
Различия между англосаксонским и европейским типом фашизма условны, они лишь демонстрируют преобладающую реакцию. На практике они являются лишь составными частями одной и той же либеральной доктрины.
* * *
Возникает закономерный вопрос: почему, в страхе перед большевизмом, в одних странах победил тоталитарный фашизм, а другие прошли путь социалистических преобразований и оказались на новом витке развития? С чего это вдруг русские и немцы ни с того ни с сего бросились в крайности тоталитаризма?
Мнение О. Ференбаха отражает либеральный подход, он считает, что причины целиком субъективны: «Любая попытка разобраться в причинах... крушения (Веймарской республики) с неизбежностью приводит к одному и тому же выводу: немцы не смогли принять и переварить свое поражение. Однако это утверждение будет справедливо лишь в том случае, если его дополнить другим: немцы, в большинстве своем, не осознали, что у них есть шансы демократического развития и, соответственно, не смогли воспользоваться им»879. Немцы оказались неготовы к демократии, а пепел Клааса сжег их сердца, и они дружно кинулись в радикализм и фашизм — трогательная история... И чего только немцы терпели почти 15 лет эту демократию и исправно платили версальские репарации?
Противоположная точка зрения утверждает, что появление фашизма было совершенно закономерным и объективным явлением. «В каждом обществе в любое время существуют бациллы фашизма (тоталитаризма)... — отмечает в этой связи У. Авнери, израильский публицист. — Носители их на обочине. Нормально функционирующая нация может держать эту группу под контролем». Действительно, как вспоминал
С.              Визенталь, бывший узник концлагеря: «Мир не принимал Гитлера всерьез, мир рассказывал о нем анекдоты. Мы были так влюблены в прогресс нашего столетия, в гуманность общества, в растущее согласие в мире...»880. «Но потом что-то происходит, — продолжает У. Авнери. — Экономическая катастрофа, повергающая многих в отчаяние. Национальное несчастье, поражение. Внезапно презираемая группа «обочины» становится значимой. Она мгновенно инфицирует политиков, армию и полицию. Нация сходит с ума...»881
Президент США Ф. Рузвельт указывал на причины этого явления: в некоторых «странах демократия перестала существовать... (но) не потому что народам этих стран не нравится демократия, а потому что они устали от безработицы и социальной незащищенности, не могли больше видеть своих детей голодными. Люди были бессильны исправить положение... Наконец, отчаявшись, народы решили пожертвовать своей свободой, надеясь взамен получить хоть какое-нибудь пропитание»882.
Что касается Германии, то, по словам Ф. Папена в 1932 г., «народ постепенно потерял веру в способность веймарского парламента и безответственных политических партий бороться против возрастающего общественного неравенства и бедственного положения населения»883. Даже классик либерализма Ф. Хайек считал в этих условиях приход Гитлера объективной неизбежностью: «Еще до прихода к власти Гитлера... незадолго до 1933 г. Германия пришла в такое состояние, когда диктатура ей оказалась политически необходима. Тогда никто не сомневался, что демократия переживает полный распад и что даже... искренние демократы... более не способны демократически управлять страной. Гитлеру не нужно было убивать демократию — он воспользовался ее разложением и в критический момент заручился поддержкой тех, кому, несмотря на внушаемое им сильное отвращение, он казался единственной достаточно сильной личностью, способной восстановить порядок в стране».
Гитлер не «воспользовался», а стал последней надеждой, тех, кого кризис поставил на грань жизни и смерти. Г. Дирк- сен вспоминал, что «первыми приверженцами национал социализма были выходцы из тех слоев общества, которые первыми стали жертвой инфляции и экономического кризиса»884. Такой апологет субъективизма, как А. Буллок, и тот отмечал, что именно жители районов «наиболее пострадавших в ходе депрессии... обеспечили нацистам самый большой процент голосов на выборах»885. Американский судья Джексон на Нюрнбергском процессе признавал: «Нельзя отрицать того, что Германия, к прочим трудностям которой прибавилась депрессия, охватившая весь мир, была поставлена перед неотложными и запутанными проблемами в ее экономике и политической жизни, что требовало решительных мер»886.
Очевидно, что многих не удовлетворят эти доводы и они все равно будут искать истоки фашизма и коммунизма в каких- то темных антиобщественных, античеловеческих силах, которые, воспользовавшись трудностями, перед которыми оказались государства, насильно или обманом захватили власть в своих корыстных целях. Но это будет даже не полуправда. Чтобы лучше понять проблему, взглянем на нее с нескольких разных точек зрения.
Хайек и Гитлер
Показательным примером, демонстрирующим сходства и различия либерализма и фашизма является сравнение основных принципов классика либерализма Хайека и Гитлера.
Ключевым постулатом либеральной идеологии является понятие индивидуализма. По словам Хайека, «индивидуализм, уходящий корнями в христианство и античную философию, впервые получил полное выражение в период Ренессанса и положил начало той целостности, которую мы называем теперь западной цивилизацией»887. Хайек обвинил Гитлера в разрушении основ индивидуализма: «Нацистский лидер, назвавший национал-социалистическую революцию «контрренессансом», быть может, и сам не подозревал, в какой степени он прав. Это был решительный шаг на пути разрушения цивилизации, создававшейся начиная с эпохи Возрождения и основанной прежде всего на принципах индивидуализма»888.
Очевидно, Хайек не понял или не захотел понять мысли Гитлера. Последний подразумевал под «ренессансом» не эпоху Возрождения, а возрождение социал-демократических идей, которые привели к немецкой революции 1918—1919 гг. Именно в ней и в марксизме Гитлер находил основные причины бедственного положения Германии. Под контрренессансом Гитлер понимал контрреволюцию и возврат к принципам либерализма XVIII в., апологетом, которого был Хайек. Гитлер никогда не только не отказывался от принципов индивидуализма, а наоборот, строил на его фундаменте всю идеологию фашизма.
Так, говоря об общественных взглядах Гитлера Г. Джеймс отмечал: «В гитлеровской экономике ничего социалистического не было... Коллективизм нацистов, был явлением политическим, а не экономическим, сохраняя индивидуума в качестве действующей силы экономического развития»889. Сталин указывал, что фашизм германского типа «неправильно называется национал-социализмом, ибо при самом тщательном рассмотрении невозможно обнаружить в нем, даже атома социализма»890. По мнению И. Феста, для Гитлера: «социалистические лозунги были частью манипулятивного идеологического подполья, служившего для маскировки, введения в заблуждение»891.
Действительно, называя свою идеологию социалистической, Гитлер на деле утверждал принципы индивидуализма: «все благодеяния для человечества до сих пор проистекали не от массы, а от творческой силы отдельной личности... Вся человеческая культура... есть результат творческой деятельности личности... Наше мировоззрение принципиально отличается от марксистского мировоззрения тем, что оно признает не только великое значение расы, но и великое значение личности... — провозглашал Гитлер. — Раса и личность — вот главные факторы нашего миросозерцания»892.
Между фашизмом Гитлера и либерализмом Хайека не было принципиальных идеологических различий, за исключением единственного — отношения к тоталитаризму. Хайек был его беспощадным критиком, Гитлер столь же непримиримым практиком. Вот он, казалось бы, ключ к разгадке! Однако сравнение времени и условий, приводит к выводу, что идеологии сторон не противоречат, а дополняют друг друга. Просто активность Гитлера и Хайека пришлась на разные стадии развития общества. Так, книга Ф. Хайека «Дорога к рабству» появилась в 1944 гг. Это был период наибольшего экономического подъема Великобритании, за всю предыдущую историю XX в., мало того, она стояла на пороге победы во Второй мировой войне. Перед Хайеком стояла задача — сформулировать принципы демобилизации власти и экономики военной поры и дальнейшего мирного развития. А. Гитлер писал «Майн кампф» в 1924 г., пришел к власти в 1933 г., в периоды наибольшего экономического спада, и перед ним стояли прямо противоположные задачи — мобилизация экономики и власти, балансирующих на грани хаоса и самоуничтожения.


Нетрудно догадаться, на какой стороне оказался бы Хайек с его призывом подавлять «привычные жизненные стандарты отдельных социальных групп» для обеспечения «быстрого экономического роста», окажись он на посту канцлера Германии в 1933 г. Впрочем, подобная попытка была, ее сделал не кто иной, как другой идеолог фашизма — канцлер 1932 г. Ф. Папен.
Проблема была в том, что народ вдруг ни с того, ни с сего, почему то отверг призыв к возвращению в экономическое рабство времен дикого капитализма, которое ему так усердно навязывали Папен и Хайек. И Ф. Папен находил спасение только в фашизме, ведь «молодежь страны, не имея ни надежд на будущее, ни работы, ни самоуважения, может стать жертвой большевистской заразы»893.

Все верно, если бы не было «большевистской заразы», то и фашизм был бы не нужен. Зачем? Ведь покорные рабы, без надежд, без работы, без самоуважения, все равно не восстанут... обеспечивая торжество великой либеральной демократии.
Национал-социализм Гитлера и либерализм Хайека на деле являлись разными формами и стадиями реализации одной и той же либеральной доктрины. К книгам обоих авторов в определенной мере можно отнести оценку, данную «Майн кампф» М. Калининым: «Многословна, бессодержательна, но для мелких лавочников, обывателям должно нравиться, финансовому же капиталу ценная находка»894. Оба автора пропагандировали крайние формы идеологического учения. И если назвать «Майн кампф» библией немецкого фашизма, то «Дорога к рабству» с таким же основанием является библией англосаксонского...
При желании можно найти еще больше схожести между ними. Так, наиболее радикальные проповедники индивидуалистической идеологии того времени Хайек, Поппер и Гитлер были выходцами из Австрии, первые переехали в Англию и США, последний в Германию. Очевидная схожесть в подходах к решению задач говорит о возможности их некой ментальной схожести. Кстати, Гитлер указывал в «Mein Kampf» на ультраиндивидуализм немцев895. В. Щубарт также находил национальные различия: «Русский — братский все- человек, немец — радикальный индивидуалист, англича-
              о              896
нин — типовой индивидуалист...»вУ0
Что касается научного вклада Хайека, то, например, Р. Скидельски, профессор Уорвикского университета, утверждает, что «Кейнс был более талантливым экономистом»897. Действительно, несмотря на Нобелевскую премию, что Хайек дал для экономической мысли? Тем более в сравнении с Кейнсом, который хоть этой премии удостоен и не был, но входит в каждый уважающий себя учебник экономики. Не случайно в конечном счете Хайек оставил экономическую теорию и занялся политической философией. Однако здесь его, по мнению Р. Скидельски снова ждала неудача: «Хайек был не прав: демократический социализм не обернулся рабством»898. Разве нет? Тем не менее Хайек вошел в историю,как проповедник рафинированного, радикального либерализма, и его откровения ценны сами по себе, поскольку дают ясное и открытое понятие о идеологии либерализма.
Что касается Гитлера, то он не был идеологом фашизмау а лишь менеджером, антикризисным управляющим, призванным вывести Германию из хаоса. Истинными идеологами фашизма являются такие проповедники либерализма, как Папен, Хайек, Кеннан и им подобные. «Майн кампф» Гитлера — это лишь общая идея антикризисной программы, написанная на базе либеральной доктрины для конкретных политических и экономических условий, в которых находилась Германия.
Политэкономия
Экономическая нужда приводит к диктатуре быстрее и надежнее, чем любая даже самая изощренная идеология или чьи либо личные амбиции.
Для того чтобы дать наглядное представление о природе и сущности тоталитарных режимов, связи либерализма и фашизма, можно использовать графическое представление сил движущих развитием человеческого общества. Теория этих сил была дана в предыдущих книгах серии «Запретная политэкономия»[§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§]. Вкратце теория сводится к следующему — развитие человеческого общества происходит под воздействием двух основных сил: нравственной (социальной) — (Sj) и экономической эффективности (либеральной) — (Ее). Силы, действующие на общество, как и законы, которым оно подчиняется, объективны и поддаются логическому анализу. Господствующая идеология, при прочих равных условиях, определяет результирующий вектор действия сил. Естественными ограничениями для системы, являются состояния, при которых она теряет способность к существованию. Этими состояниями являются хаос и анархия. Другими словами, в случае превалирующего развития одного из показателей происходит нарушение баланса, и время — (Т) стабильного существования системы резко сокращается. Эта зависимость представлена в виде параболы.
На истоки анархии еще в середине XIX в. указывал А. де Кюстин: «Человек мыслит только ради того, чтобы улучшить свою участь и участь себе подобных, но если ему не дано изменить, что бы то ни было в своем и чужом существовании, бесполезная мысль растравляет душу и от нечего делать пропитывает ее ядом»899. Стоит подорвать или лишь ограничить возможности развития общества, оно теряет ориентиры, цели своего существования и сваливается в хаос и анархию.
Государства и человечество уже давно погибли, если бы общество не имело встроенных естественных инструментов коллективной самозащиты от самоуничтожения. Ими являются тоталитарные режимы. Мирабо по этому поводу замечал: «Диктатура — это предохранительный клапан для демократического строя, условия его спасения в трудные минуты»900. При этом, указывал Ленин, следует отличать диктатуру (единовластие) от деспотии: «Единовластие... отличается от деспотизма тем, что оно мыслится не как постоянное государственное учреждение, а как преходящая мера крайности»901. Деспотия устанавливается в личных, корпоративных корыстных интересах, диктатура является инструментом преодоления кризиса. Диктатура — это хирургическое вмешательство для спасения жизни, когда обычные терапевтические меры уже бессильны. Человеческое сообщество, так же, как и сам человек, весьма хрупкое создание. Незначительное по физическим меркам повышение или понижение температуры делает жизнь человека невозможной без специальных мер защиты. Так же и человеческое общество — любое сколько-нибудь существенное выведение его из равновесия, грозит похоронить человечество.
Грань между демократией, диктатурой и деспотией весьма тонка и даже до некоторой степени условна. Как ни парадоксально это звучит, но порой диктатура бывает демократичней деспотичной демократии. Страшна не диктатура сама по себе, наоборот, она может оказаться единственно возможным средством для спасения, а деспотия, в которую она легко может превратиться.
Тоталитарные режимы выступают в качестве последних рубежей защиты встающих на пути хаоса и анархии. Так, Е. Ржевская в поисках истоков фашизма отмечает в германском народе непременность «в осуществлении своих нужд, в поддержании повседневных навыков, привычек, чтобы не поддаться хаосу, выстоять. Только со временем, с расстояния я смогла оценить этот властный инстинкт самосохранения... в своей массе немецкий народ, тот, каким он был тогда, скорее готов подпасть под насилие, чем под хаос или угрозу его»902. Гитлер шел не впереди, а вслед за этим инстинктом: «Никто не может сомневаться в том, что нашему миру еще придется вести очень тяжелую борьбу за существование человечества. В последнем счете всегда побеждает только инстинкт самосохранения. Под давлением этого инстинкта вся так называемая человечность, являющаяся только выражением чего-то среднего между глупостью, трусостью и самомнением, тает как снег на весеннем солнце»903.
Психологические особенности народов и здесь играют свою роль. Можно представить, какое впечатление Первая мировая война, Версаль, Великая Депрессия произвели на немцев, у которых, по словам Шубарта, страх будущего «достиг невероятного размаха и глубины»904. «...Эти волны страха, — отмечает С. Кара-Мурза, — соединились в Германии с тяжелым духовным кризисом поражения в
Мировой войне и страшным массовым обеднением. В конечном счете, фашизм — результат параноидального, невыносимого страха западного человека»905.
О силе этого страха дает представление запись Геббельса в его дневнике, сделанная еще в 1926 г.: «Судьба делает из нас мужчин. Хозяйственный кризис, безработица, страх перед будущим, пришибленное судьбой поколение... Мы идем навстречу краху»906.
Н. Бердяев: «Организованность и порядок, подчинение человека авторитарным началам вдохновляло intellectuels Западной Европы. Боялись более всего анархии в душах и анархии в обществе»907. «Фашистские движения на Западе,— продолжал Бердяев, — подтверждали эту мысль, они стоят под знаком Великого инквизитора — отказ от свободы духа во имя хлеба»908. Аналогичные мысли высказывает известный немецкий юрист и политик К. Донани: «Фундамент, на котором Гитлер воздвиг свою власть, был глубоко спрятанный страх перед любым беспорядком»909. Испанский диктатор Франко пришел к власти под лозунгом: «Порядок в обмен на свободу».
В.              Шубарт указывал на источник этого страха: «Смысл прометеевской жизни — порядок. Европеец ищет порядка в себе — в виде самодисциплины, господства рассудка над влечениями; он ищет его и вокруг себя — в государственном устройстве, в виде господства авторитета над гражданами»910. В связи с этим страх «характерен и необходим для Запада... Его назначение — лишить будущее ужаса неизвестности»9". Глубина немецкого чувства страха, по мнению В. Шубарта, определялась тем, что «от всех других народов Европы немцы отличаются не сущностью, а степенью ее проявления. В них преимущества и недостатки прометеевского человека выражены особенно четко и почти не смягчены противодействующими силами...»912.
У англичанина свойства прометеевского человека проявляются значительно слабее. Шубарт объяснял это

тем, что «англичанин сидит себе на своем острове, изолированно и в безопасности». Море является его «естественной защитой. Море почти полностью лишает его изначального страха. Вот почему в англичанине встречаются те качества и особенности, которые не свойственны континентальным народам...»913. «В ощущении своей безопасности англичанин предстает врагом теорий и систем — этих производных от страха перед будущим»914. «Англичанин не заботится о будущем, не думает о дальней перспективе... Он реагирует на проблемы по мере их приближения и решает их от случая к случаю, как мастер импровизации. «Наш дух работает лучше всего, когда становится слишком поздно или почти слишком поздно» (виконт д’Абернон)»915.
Фашизм и военный коммунизм на временной диаграмме

Совпадение тоталитарных методов правления, как при фашизме, так и коммунизме, приводит многих, сознательно или нет, к их отождествлению. Например, У. Чемберлен 12 лет проведя в России «в качестве американского корреспондента... так суммирует свои наблюдения, сопоставляя русский опыт с опытом итальянским и немецким: «Социализм, достигаемый и поддерживаемый демократическими средствами, — это, безусловно, утопия»916. Британский корреспондент Ф. Войта: «Марксизм привел к фашизму и национал- социализму, потому что во всех своих существенных чертах он и является фашизмом и национал-социализмом»917. «М. Истмен, старый друг Ленина, ошеломил даже самих коммунистов: «Сталинизм, — пишет он, — не только не лучше, но хуже фашизма, ибо он гораздо более беспощаден, жесток, несправедлив, аморален, антидемократичен... Было бы правильно определить его как сверхфашизм...»918.
Действительно внешние признаки фашизма и коммунизма схожи. Н. Устрялов указывал почему: «Особенно в Германии и России — где максимум горя обостряет мысль — проблемы ставятся в предельной четкости и надлежащем разрезе»919. Общее в фашизме и коммунизме — диктатура, но
диктатура — лишь форма власти.
Форму власти определяет не идеология, а экономические и политические условия в которых оказалось общество в данный момент времени. В обычных условиях авторитет власти, силы инерции и государственного подавления обеспечивают стабильность общественной системы. Последняя выходит из равновесия в случае, какого либо общественного или экономического катаклизма, подрывающего основы существования общества, и тогда своеобразный инстинкт коллективного самосохранения включает соответствующие мобилизационные режимы.
История дает тому предостаточно примеров: так, вопреки широко распространенному представлению демократия не является американским изобретением — Новгородское вече существовало тогда, когда Соединенных Штатов не было еще и в проекте, как, впрочем, и британского парламента. Но почему же в России восторжествовала монархия? На этот вопрос в 1922 г. отвечал не кто иной, как известный генерал Н. Головин: «В каждом сильном народе в периоды, когда он вступает в борьбу со своими соседями, развиваются внутренние процессы, ведущие его к сильной центральной власти. Так, Римская республика во время войны объявила диктатуру; так, Московская Русь, боровшаяся за свержение татарского ига, рождает самодержавие русского царя...»920
Или взять пример английской и французской демократий, которые во время Первой и Второй мировой войн ограничивали частную собственность, вводили нерыночные механизмы, отменяли выборы, вводили цензуру и т.д921. И это был совершенно осознанный выбор. Ллойд Джордж 3 июня 1915 г.: «Во время войны вы не можете ждать, пока всякий человек станет разумным, пока всякий несговорчивый субъект станет сговорчивым... Элементарный долг каждого гражданина — отдавать все свои силы и средства в распоряжение отечества в переживаемое им критическое время. Ни одно государство не может существовать, если не признается без оговорок эта обязанность его граждан»922. Клемансо представляя свое правительство 20 ноября 1917 г.: «Мы представляем себя вам (депутатам) с единственной мыслью — о тотальной войне. Вся страна становится военной зоной. Все виновные будут немедленно преданы суду военного трибунала...» Цель одна: «Нет измене, нет полуизмене... Страна будет знать, что ее защищают»923.
В России впервые о диктатуре заговорил в августе 1917г., т.е. еще до прихода большевиков к власти, начальник Морского генерального штаба Великобритании генерал Холл: «Что же делать, революция и война — вещи несовместимые, но я верю, что Россия переживет этот кризис. Вас может спасти только военная диктатура...». Первым претендентом на роль военного диктатора стал генерал Корнилов, поддержанный либеральными партиями кадетов и октябристов. Госсекретарь США Лансинг 10 декабря 1917 г.: «Только военная диктатура, опирающаяся на поддержку войск, способна гарантировать стабильность в России и ее участие в войне»924.
Секретарь посольства Франции в России 17 апреля 1918 г.: «То и дело происходят тайные сборища различных партий оппозиции: кадетов, эсеров и т. д. Пока это только «rasgavors», и вполне вероятно, что люди, неспособные договориться между собой и совместно действовать, так и не смогут ничего добиться. Единственным режимом, могущим установиться в России, остается самодержавие или диктатура...»925. Колчак, август 1918 г.: «Военная диктатура — единственная эффективная система власти»926.
Как видим, диктатура не привязана, к какой-то конкретной политической идее, а вызвана совершенно определенными жесткими кризисными обстоятельствами, в которых оказалось общество. Что же касается фашизма и коммунизма, то фашизм и коммунизм — это не форма власти, а крайние степени выражения либеральной и социалистической идеологий.
Противопоставление фашизма и коммунизма — демократии, является ложью. Фашизм и коммунизм могут господствовать, и при демократическом образе правления. Бессмысленно идеологически противопоставлять фашизм и либерализм, поскольку они по сути являются лишь разными формами одной и той же доктрины. Не случайно в Германии все либеральные демократы прямо или косвенно голосовали за Гитлера. Что же до демократии, то о ней, как показал опыт времен в кризисных условиях радикального напряжения сил общества, может говорить только тот, кому надоело существование этого общества. Не может быть борьбы между демократами и коммунистами, между формой власти и идеологией. Борьба может быть лишь между формами власти или между идеологиями. Японский советолог Тэ- ратака глядел в суть вопроса, когда заявлял: «Нередко можно встретить утверждение, что большевизм и нацизм — одного поля ягоды. Я с этим решительно не согласен. Нацизм и большевизм — генетические враги». Это утверждение наглядно демонстрирует следующий график.


Сущность теории в принципе не нова. Ее отражают тезисы Вико, неаполитанского ученого XVIII в., который, опираясь на представления Платона об обществе, установил фазы его развития: Хаос — Теократия — Аристократия — Демократия...[************************] Новшеством является лишь то, что принципы прошлого были применены к XX в. и представлены в графическом виде. При этом было произведено разделение фаз развития по действующим силам. Вследствие этого появились, например, либеральная и социальная демократия. «Чистой демократии», как показал опыт XIX и XX веков, пока не существует.
Отметим, что на нашем графике независимую переменную (причину) отражает вертикальная ось, а зависимую

(следствие) горизонтальная[††††††††††††††††††††††††]. Т.е. ключевым параметром, определяющим общественное развитие, является экономическая эффективность, именно она обуславливает потенциально достижимый уровень прав и свобод в обществе. В этом ключевом вопросе наконец то классики либерализма и марксизма единодушны: К. Маркс: «Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще», «бытие определяет сознание». Хайек: «Неэкономические, жизненные задачи определяются экономической деятельностью, которая заставляет нас четко определять свои приоритеты»927.
Нас в данном случае интересуют крайние сектора графика. Они демонстрируют, что чем ближе то или иное общество приближается к хаосу и анархии, тем более жесткие формы должна приобретать мобилизационная политика. Дж. Кейнс обосновал этот тезис и принципы мобилизационной политики в работе How to Pay for the War, вышедшей в 1939 г.928. Еще до него эти меры применялись британским, немецким, французским, российским... правительствами во время Первой мировой войны, советским во время иностранной интервенции.
Однако тяжесть мобилизационных мер, в конечном счете, определяется даже не проблемами текущего выживания в условиях наступающего хаоса, а выходом из него. «Мы сможем избежать угрожающей нам печальной участи только при условии быстрого экономического роста, способного вывести нас к новым успехам... При этом главным условием развития является готовность приспособиться к происходящим в мире переменам, невзирая ни на какие привычные жизненные стандарты отдельных социальных групп, склонных противиться изменениям, и принимая в расчет только необходимость использовать трудовые ресурсы там, где они нужнее всего для роста национального богатства...» — кто бы мог подумать, что принципы прямого насилия над социальными группами провозглашал не кто иной, как гуру либерализма Ф. Хайек. Именно этот принцип и реализовывали на практике Гитлер и Сталин. В итоге темпы экономического роста Германии и СССР в 1930-е гг. опережали все страны мира, а СССР вообще не имели аналогов в мировой истории.
Но здесь существует одна тонкость, — в своем постулате Хайек сознательно подменял понятие цели и средства. Быстрый экономический рост — это необходимое и безусловное средство и условие для обеспечения стабильности и человеческого развития, но не его самоцель. Ради чего или, вернее, ради кого осуществляется этот экономический рост? Практикам управления в том числе Сталину и Гитлеру необходимо давать ответ на этот вопрос, иначе все постулаты о быстром экономическом росте оказываются не более чем ложью...
Мало того, Хайек говорит только о трудовых ресурсах, но они без материальных, финансовых являются лишь скопищем приговоренных к смерти от истощения. Откуда взять финансовые ресурсы? Либерал Хайек опять совершенно сознательно уходит от ответа, превращая свой постулат в полуправду, которая в данном случае хуже лжи, поскольку обрекает эти «трудовые ресурсы» на вымирание. В отличие от Хайека Сталин и Гитлер должны были дать ответ и на этот вопрос. И СССР, и Германии, разоренных войнами, интервенциями, репарациями, долгами необходимо было откуда то взять ресурсы для обеспечения этого самого быстрого экономического роста.
Остается одно: принудительными, мобилизационными мерами выжать последние ресурсы общества, несмотря на «священные права», и тем самым обеспечить его выживание, свободу и развитие. Для изъятия этих ресурсов, даже
Гитлеру, с передовой немецкой промышленностью и экономикой, опиравшемуся на материальную и финансовую помощь Англии и США, необходимо было пойти на еще большее, радикальное ужесточение мобилизационного режима. Что уж говорить о Сталине, которому досталась крестьянская страна с пустой казной и отставшая от западных конкурентов не менее, чем на столетие.
Мобилизационные меры, имея большую эффективность по сравнению с рыночными и демократическими, имеют при этом неизбежно худшее потребительское качество и резко ограничены временем по своему применению. Мобилизация — это использование, истощение, напряжение последних ресурсов государства для выживания. Но ничего не дается бесплатно, радикальное перенапряжение сил не проходит бесследно для общества. Но главное, в случае, если негативные, кризисные тенденции продолжаются достаточно долго или слишком глубоки, эти ресурсы исчерпываются, одновременно набирает силу инерция — консерватизм власти. В итоге мобилизационная политика со временем вырождается в деспотию, выход из которой представляет гораздо большую трудность, чем установление диктатуры. Если деспотию, не удается преодолеть, тс она неизбежно приводит к деградации общества.
* * *
Экономическая и политическая мобилизация общества меняет и его психологию. Ведь для радикальной мобилизации, напряжения последних сил человеку необходимы какие-то стимулы. Людям необходимо ради чего-то жить. В рыночном обществе люди действую ради наживы, их цель согласно Экономиксу, максимальное удовлетворение материальных потребностей. Если у общества нет достаточных капиталов для достижения этих целей, то им на смену приходит тот или иной вид религии или идеологии, и у людей появляется какой-то смысл жизни.
На этот аспект человеческой психологии обращал внимание Ремарк в «Трех товарищах», приводя разговор между своими героями, попавшими на сборище национал-социалистов: «...теперь я знаю, чего хотят эти люди. Вовсе им не нужна политика. Им нужно что-то вместо религии... Они хотят снова поверить. Все равно во что. Поэтому-то они так фанатичны». Будущий главный пропагандист Третьего рейха отлично чувствовал эту психологию. Геббельс в 1928 г. провозглашал: «Национал-социализм — это религия. Нам не хватает только религиозного гения, который отверг бы старые, изжитые формулы и поставил бы новые... Национал-социализм должен стать государственной религией немцев... Моя партия — моя церковь»929. Четырьмя годами раньше Геббельс объяснял сам себе, зачем нужна эта религия: «Вживание — это все. Надо вжиться в идею. На верном ли я пути? Я иногда сомневаюсь. Найду ли я крепкую, непоколебимую веру!!!»930 По той же причине, по которой разоренные нации впадают в тоталитаризм, богатые счастливо избегают его. М. Вебер по этому поводу замечал: «Там, где растет богатство, в той же мере уменьшается религиозное рвение...»931
Фашизм и военный коммунизм являются идеологическими формами оформления радикальной мобилизации власти, когда обычные механизмы уже исчерпали себя и общество можно удержать от хаоса и развала только опираясь на какие либо веру, религию, идеологию. Власть становится тео- кратичной — тоталитарной. Тоталитарные режимы устанавливаются теми же силами, которые движут в данный момент обществом и являются их прямыми идеологическими наследниками.
* * *
Как же работает данная теория диаграмм на практике? Начнем с Германии, диаграмма которой отражает, тот факт, что ее развитие после 1914 г. происходило под воздействием трех негативных сил: Первой мировой, Версаля и Великой Депрессии, последовательно снижавших экономический потенциал общества. «Вектор развития» задавался господствующей индивидуалистической идеологией, как следствие, результирующий вектор оказался в секторе фашизма — жесткой тоталитарной диктатуры, вставшей на пути хаоса и анархии.
Диаграмма становления германского фашизма
Л а О С ГА Н і Ї D X И і I 1

і
і Ф:шшзм gt;.
Ее
1933 г.

Вектор развития
Первая мировая
Версальский мир \
1914 о
SJ
<< | >>
Источник: Галин В.В.. олитэкономия войны. Торжество либерализма. 1919-1939. - М.: Алгоритм,2007. - 416 с.. 2007

Еще по теме ФАШИЗМ И ЛИБЕРАЛИЗМ:

  1. ГЛАВА ШЕСТАЯОпять прозевал революцию
  2. Вопрос 40 Экономические воззрения М. В. Вишняка
  3. § 1. Предшественники германского неолиберализма
  4. ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ И ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА
  5. § 2. Италия
  6. § 2. Экономическая программа
  7. ГЛАВА 30. Л, В. КАНТОРОВИЧ — СОЗДАТЕЛЬ ТЕОРИИ ЛИНЕЙНОГО ПРОГРАММИРОВАНИЯ
  8. Неоавстрийская школа
  9. Содержание
  10. ПРЕДИСЛОВИЕ
  11. Социализм и коммунизм
  12. МЫ НАНЯЛИ ГИТЛЕРА
  13. ФАШИЗМ И ЛИБЕРАЛИЗМ
  14. ДАМОКЛОВ МЕЧ ЛИБЕРАЛИЗМА
  15. УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
- Антимонопольное право - Бюджетна система України - Бюджетная система РФ - ВЕД України - ВЭД РФ - Господарче право України - Государственное регулирование экономики России - Державне регулювання економіки в Україні - Инвестиции - Инновации - Инфляция - Информатика для экономистов - История экономики - История экономических учений - Коммерческая деятельность предприятия - Контроль и ревизия в России - Контроль і ревізія в Україні - Логистика - Макроэкономика - Математические методы в экономике - Международная экономика - Микроэкономика - Мировая экономика - Муніципальне та державне управління в Україні - Налоги и налогообложение - Организация производства - Основы экономики - Отраслевая экономика - Политическая экономия - Региональная экономика России - Стандартизация и управление качеством продукции - Страховая деятельность - Теория управления экономическими системами - Товароведение - Управление инновациями - Философия экономики - Ценообразование - Эконометрика - Экономика и управление народным хозяйством - Экономика отрасли - Экономика предприятий - Экономика природопользования - Экономика регионов - Экономика труда - Экономическая география - Экономическая история - Экономическая статистика - Экономическая теория - Экономический анализ -