<<
>>

ГЛАВА 1 РУССКАЯ ПРОМЫШЛЕННОСТЬ НАКАНУНЕ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

Первая мировая война, развязанная милитаристскими кругами кайзеровской Германии, была подготовлена всем ходом исторического развития капитализма. Неизбежность этой войны основоположники марксизма-ленинизма видели еще задолго до ее возникновения.

Уже в 1887 г. в предисловии к брошюре Сигизмунда Боркгейма Фридрих Энгельс, говоря о грядущей мировой войне и ее будущих организаторах — немецких милитаристах, писал: «...для Пруссии — Германии невозможна уже теперь никакая иная война, кроме всемирной войны. И это была бы всемирная война невиданного раньше размаха, невиданной силы. От 8 до 10 миллионов солдат будут душить друг друга и объедать при этом всю Европу до такой степени дочиста, как никогда еще не объедали тучи саранчи» '.

Высказывание Энгельса о будущей мировой войне В. И. Ленин назвал гениальным пророчеством. Энгельс с исключительной глубиной научного предвидения предсказал не только масштабы и сроки войны, но и ее последствия: крах многих европейских монархий и создание условий для окончательной победы рабочего класса.

«Опустошение... распространенное на весь континент, голод, эпидемии, всеобщее одичание как войск, так и народных масс, вызванное острой нуждой, безнадежная путаница нашего искусственного механизма в торговле, промышленности и кредите: все это кончается всеобщим банкротством; крах старых государств и их рутинной

1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XVI, ч 1, стр. 303—304.

государственной мудрости,— крах такой, что короны дюжинами валяются по мостовым и не находится никого, чтобы поднимать эти короны; абсолютная невозможность предусмотреть, как это все кончится и кто выйдет победителем из борьбы; только один результат абсолютно несомненен: всеобщее истощение и создание условий для окончательной победы рабочего класса» '.

Гениальное предсказание Энгельса о неизбежности будущей мировой войны, ее масштабах, сроках и даже социальных последствиях сбылось почти полностью.

А если, как говорит В. И. Ленин, «кое-что из того, что предсказал Энгельс, вышло иначе» 2, то в этом нет ничего удивительного. За 27 лет, предшествовавших мировой войне, произошли такие огромные изменения, предугадать которые (в точности, в деталях) не могли ни Маркс, ни Энгельс, жившие в условиях домонополистического капитализма, когда неравномерность его развития не имела такой скачкообразности и катастрофичности, какую она приобрела в период империализма.

В. И. Ленин, как и его великие предшественники К- Маркс и Ф. Энгельс, указывал, что войны неизбежны в эпоху капитализма. Но они, по выражению В. И. Ленина, стали особенно неизбежными в конце XIX и начале XX века, когда капитализм перерос в империалистическую стадию своего развития, когда изменилось соотношение экономических и политических сил в лагере капитализма, обострились противоречия между основными группами империалистических держав.

Финансовый капитал, как наиболее концентрированное выражение основных свойств империализма, обнаружил неукротимое стремление к захвату новых колоний, источников сырья, рынков сбыта и сфер приложения капитала. Между тем вся территория земного шара была уже к концу XIX века поделена между капиталистическими государствами. Развитие капитализма в эпоху империализма отличается крайней неравномерностью и скачкообразностью. Изменяется соотношение экономических и политических сил между империалистическими государствами, и это при отсутствии «свободных», не занятых еще капиталистическими странами колоний вызывает стремление к новому переделу мира.

Выражением этих стремлений явилась война 1914— 1918 гг., которая, как говорит Ленин, «была с обеих сторон империалистской (т. е. захватной, грабительской, разбойнической) войной, войной из-за дележа мира, из-за раздела и передела колоний, «сфер влияния» финансового капитала и т. д.»'.

Эта война, начавшаяся с выстрела в Сараеве, сразу же приняла общеевропейский, а затем и мировой характер, затронула интересы почти всех империалистических государств мира.

Ее непосредственной причиной были столкновения интересов двух империалистических групп: Германии и Австрии, с одной стороны, и стран Антанты — Англии, Франции и зависимой от них России — с другой.

Русский царизм вступил в первую мировую войну не только как вассал англо-французского капитала, но и как выразитель интересов своего собственного, «отечественного» финансового капитала, стремившегося к осуществлению своих захватнических целей как в Азии, так и в некоторых районах Центральной Европы. В частности, он рассчитывал «при помощи Англии и Франции разбить Германию... чтобы ограбить Австрию (отнять Галицию) и Турцию (отнять Армению и особенно Константинополь). А затем при помощи Японии и той же Германии разбить Англию в Азии, чтобы отнять всю Персию, довести до конца раздел Китая и т. д.»[1].

Однако, ставя перед собой такие цели, русский империализм не имел для их осуществления не только заранее разработанных стратегических планов, но, что самое главное,— достаточных экономических и материально-технических ресурсов. Несмотря на обилие природных богатств и огромные людские резервы, Россия была по сравнению с другими крупными капиталистическими государствами наиболее отсталой страной, в которой вполне развитые формы капиталистических отношений переплетались с рутинным общественно-политическим строем, с отсталыми формами докапиталистических (преимущественно феодально-крепостнических) отношений.

В. И. Ленин, характеризуя социально-экономическую структуру царской России, указывал, что здесь, так же как и на Западе, «капитализм стал монополистическим, об этом «Продуголь», «Продамет», сахарный синдикат и пр. свидетельствуют достаточно наглядно» Б Но в России новейшекапиталистичеокий империализм был оплетен особенно густой сетью отношений докапиталистических. Вследствие этого Россия не была и не могла быть классической страной империализма, хотя и являлась узловым пунктом, средоточием всех империалистических противоречий.

Несмотря на усилившееся за последние перед войной десятилетия выравнивание (нивелирование) условий хозяйства и жизни в различных капиталистических странах под давлением крупной промышленности, обмена и финансового капитала, Россия не сумела подтянуть свою экономику до уровня передовых капиталистических стран.

Больше того, под действием процесса нивелирования неравномерность экономического и политического развития капиталистического мира еще больше усилилась. В результате одни страны вырвались вперед, другие остались позади. В числе отставших оказалась и Россия, которая не выдержала соревнования ни со старыми капиталистическими странами (Англия и Франция), ни, тем более, с молодыми — США, Германией и Японией.

В связи с этим царская Россия, будучи страной со средним уровнем развития капитализма, вступила в первую мировую войну с относительно слабым военно-экономическим потенциалом. Промышленность России сильно отставала от промышленности других крупных капиталистических стран. В ней преобладали старые фабрики и заводы с изношенным оборудованием, которые не могли служить прочной материально-технической основой для ведения большой и, тем более, продолжительной войны.

Превосходя передовые капиталистические страны по территории, размеру и численности населения, царская Россия во многом уступала им по своему военнопромышленному потенциалу. По таким важнейшим показателям уровня промышленного развития, как выработка электроэнергии, добыча каменного угля, выплавка чугуна и стали, выплавка меди и выпуск машин, Россия занимала в мировом производстве соответственно 15, 6, 5, 7 и 4-е места.

' В. И. Ленин, Соч., т. 25, стр. 331.

Чтобы нагляднее представить себе степень промышленной отсталости России от передовых капиталистических стран, приведем некоторые данные о выпуске важнейших видов промышленной продукции в России, США, Германии, Англии и Франции.

Продукция важнейших отраслей промышленности в 1913 г.

(в тыс. т)1

Россия США Англия Франция Германия
Чугун 4212 31464 10 428 9 072 10920
Сталь 4 248 31 803 7787 6 976 11 775
Каменный уголь 29052 517 060 292043 43847 141384

Как явствует из этих данных, Россия производила чугуна и стали почти в 7 раз меньше, чем США, в 2,5 раза меньше, чем Германия, и в 2 с лишним раза меньше, чем Англия и Франция; добывала угля в 18 раз меньше, чем США, в 10 раз меньше, чем Англия, в 5 раз меньше, чем Германия, и в полтора раза меньше, чем Франция.

Еще большим было отставание в области производства на душу населения. Так, например, по производству стали это отставание выражалось: по сравнению с США — в 11 раз, с Германией — в 8, с Англией — в 6, с Францией — в 4 раза; по добыче угля отставание было еще значительнее: по сравнению с США — в 26 раз, с Англией — в 31, с Германией — в 15 раз, с Францией — в 5 раз[2].

Намного отставала Россия от других капиталистических стран и по переработке хлопка. В 1911 г. его было переработано в расчете на душу населения всего лишь 5,6 фунта, или почти в 8,5 раза меньше, чем в Англии, в 5 раз меньше, чем в США, почти в 3 раза меньше, чем в Германии и Франции, и почти в 2 раза меньше, чем в Австро-Венгрии[3].

Запасы нефти в России составляли 38% всех мировых запасов, и они были в 3 раза больше запасов США, не говоря уже о других странах, не имевших больших запасов нефти. Добывалось же нефти в России в 4 раза меньше, чем в США. А между тем за 13 лет до этого — в 1900 г.— Россия добывала нефти на 122 млн. пудов больше, чем США *. Снижению добычи нефти в России (с 706,3 млн. в 1901 г. до 561,3 млн. пудов в 1913 г.) [4] способствовала широкая монополизация нефтяной промышленности, протекавшая при активном участии иностранного капитала, стремившегося к получению высоких прибылей (за счет установления монопольно высоких цен на продукты нефтяной промышленности, ухудшения жизненных условий рабочих, интенсификации их труда и т. д.) без соответствующего расширения производства и роста его технической вооруженности.

В 1913 г. царская Россия имела общую мощность двигателей в 13 млн. л. с., что равнялось всего лишь 2,3% мощности двигателей, имевшихся в мировом хозяйстве, или 10% мощности двигателей, имевшихся в экономике США. То же самое можно сказать и о технической вооруженности труда, по уровню которой Россия стояла на самом последнем месте среди главных капиталистических стран. Техническая оснащенность труда рабочих была в России в 9 раз ниже, чем в США, и в 3 раза ниже, чем во Франции.

Конечно, промышленное развитие России сделало после отмены крепостного права значительный шаг вперед, особенно в последнюю четверть XIX и в первые 10—13 лет XX столетия. Как явствует из подсчетов немецкого конъюнктурного института, объем промышленного произвол-' ства России за период с 1860 по 1913 г. увеличился в

  1. раза, в то время как в Германии — только в 6 раз, во Франции — в 3, в Англии — в 2,5, в США — в 6 раз [5].

Анализируя развитие капитализма в России, В. И. Ленин указывал, что «если сравнивать докапиталистическую эпоху в России с капиталистической (а именно такое сравнение и необходимо для правильного решения во- проса), то развитие общественного хозяйства при капитализме придется признать чрезвычайно быстрым» *.

Однако если учесть мизерность абсолютных размеров промышленного производства России сравнительно с ее территорией и численностью населения, а также достигнутый уровень современной техники и культуры вообще, то, как справедливо указывал В. И. Ленин, такое развитие капитализма в России придется признать медленным.

Таким образом, довоенная Россия, несмотря на усилившуюся тенденцию ее капиталистического, а стало быть, и промышленного развития, продолжала оставаться по сравнению с передовыми капиталистическими странами «невероятно, невиданно отсталой страной, нищей и полудикой, оборудованной современными орудиями производства вчетверо хуже Англии, впятеро хуже Германии, вдесятеро хуже Америки»[6].

Этим, собственно, и объясняется основная причина низкой производительности труда фабрично-заводских рабочих России. В металлургической промышленности уровень производительности труда русского рабочего в 1913 г. был в 4 раза ниже, чем в США, почти в 2 раза ниже, чем в Германии и Англии, и примерно на 15% ниже, чем во Франции. В каменноугольной промышленности выработка на одного рабочего в год составляла: в США — 759 т, в Англии — 264, в Германии — 287, во Франции — 203, а в России — только 153 т. При резком увеличении производительности труда в области добычи нефти в США, где в связи с повышением коэффициента энерговооруженности рабочих, среднегодовая выработка на одного рабочего увеличилась с 1870 по 1902 г. в 6 раз, в России она сократилась с 1889 по 1913 г. почти в 3 раза[7].

Говоря о важной роли производительности труда в развитии процесса материального производства, Маркс не случайно при перечислении условий, определяющих рост производительной силы труда, указывал на размеры и эффективность средств производства[8], которые в сочетании с' естественными условиями и соответствующим уровнем науки, а также организацией общественного производства могут оказать и оказали в ряде передовых капиталистических стран революционизирующее влияние на рост производительности труда и на общий уровень промышленного производства.

В России эти условия в силу феодально-крепостнических пережитков, низкого уровня техники и торможения ее развития иностранными монополиями не получили широкого развития, а следовательно, и не оказали решающего влияния на рост производительности труда и на повышение уровня промышленного производства страны до уровня передовых капиталистических стран.

Но низкий уровень промышленного развития России и слабость ее промышленного потенциала накануне первой мировой войны характеризуются не только абсолютными и относительными величинами промышленного производства, но и распределением самодеятельного населения по роду занятий. Известно, что свыше 76% самодеятельного населения России было занято перед войной в сельском хозяйстве и только 10% — в промышленности [9]. Отсюда и невыгодно складывающиеся пропорции между промышленным и сельскохозяйственным производством. В то время как в совокупной продукции крупной промышленности и сельского хозяйства на долю сельского хозяйства приходилось 57,9%, на долю крупной промышленности — только 42,1 % [10].

Примерно такую же картину представлял и национальный доход царской России, в структуре которого удельный вес промышленности был крайне мал. Так, по исчислениям Госплана СССР, национальный доход Российской империи в 1913 г. равнялся 17 108 млн. руб.[11], при этом на долю сельского хозяйства, лесоводства и рыболовства приходилось 51,4%, а на долю промышленности — только 28,7% [12].

Доля национального дохода, приходившаяся на душу населения, составляла: в России — 102,2 руб., в США —

695, в Англии — 463, во Франции — 355 и в Германии 292 руб. *.

Несмотря на то что доход от промышленности в предвоенные годы рос быстрее, чем доход от сельского хозяйства (доход от промышленности возрос с 1900 по 1913 г. на 62,2%, а доход от сельского хозяйства только на 33,8%)[13], тем не менее это не оказало сколько-нибудь заметного влияния на изменение структуры народного дохода и на повышение в нем удельного веса промышленности.

Неблагоприятно для военно-промышленного потенциала России складывалось и соотношение между производством средств производства и производством предметов потребления. Если взять данные за 1913 г., то мы увидим, что на долю первых приходилось всего лишь 33,3%, а на долю вторых — 66,7%. Несмотря на то что в последние два десятилетия, предшествовавшие войне, производство средств производства развивалось более быстрыми темпами, чем производство предметов потребления (производство средств производства в 1913 г. составляло по отношению к 1890 г. 625%, а производство предметов потребления — только 300 %), соотношение между ними было не в пользу первого.

Русская промышленность была самой концентрированной в мире (на ее крупных предприятиях с числом рабочих от 500 человек и выше, составлявших 5% общего числа заведений, было занято 54,1 % всех промышленных рабочих[14]). Тем не менее это не могло служить показателем ее высокой технической оснащенности и организационной слаженности*

В то время как в Германии крупные промышленные предприятия, насчитывавшие 500 рабочих и более, имели вполне законченную организацию производства, в России многие крупнейшие заводы с числом рабочих от 5 тыс. до 10 тыс. человек (Сормовский и др.) представляли зачастую конгломерат отдельных мастерских и автономных цехов, объединенных лишь в административном и разобщенных в технико-производственном отношениях.

Ко всему этому надо прибавить еще и то, что русская промышленность значительно отставала от промышленности крупнейших капиталистических стран и в области специализации производства. Специализированными предприятиями в России были преимущественно предприятия текстильной и пищевой промышленности. Некоторое количество специализированных предприятий имелось в машиностроительной промышленности, в частности предприятия, изготовлявшие железнодорожные вагоны, сельхозмашины, арматуру и др. В целом же машиностроение и металлообработка страдали чрезмерным универсализмом и слабой специализацией.

Развитие целого ряда отраслей промышленности и, в частности, отраслей, связанных с обработкой металла, хлопка, льна и т. д., происходило не на основе приближения их к сырьевым и топливным базам, а в отрыве от них (Петербург, Москва, Иваново-Вознесенск). Вследствие этого в России имели место не только крайне неравномерное размещение промышленности, но и относительно более высокие затраты общественного труда, а следовательно, и более высокие общественные издержки в промышленном производстве. Это также не могло не отразиться на военно-экономическом потенциале страны.

Нерациональность размещения промышленности царской России была результатом действия экономического закона анархии производства, усиленного реакционной политикой царизма, сознательно препятствовавшего развитию производительных сил национальных районов, геологическому изучению и комплексному освоению их огромных природных богатств и прежде всего неисчерпаемых запасов сырья и топлива

Между тем размещение промышленности (ее удаленность от пограничной полосы и близость к источникам сырья и топлива) имеет не только экономическое, но и военное значение. Угрожаемые пограничные районы, перегруженные промышленностью, крайне стесняют маневрирование войск, требуют выделения крупных военных сил и подготовки долговременной фортификационной защиты. Пограничные районы и находящиеся там промышленные центры всегда находятся под угрозой либо занятия, либо бомбардировок противником. К примеру, можно указать на северные районы Франции, с их сильно развитой металлургической и каменноугольной промышленностью. Оккупация этих районов немцами парализовала, как известно, не только военную инициативу французской армии в период первой мировой войны, но и внесла серьезную дезорганизацию в хозяйственную жизнь страны.

Для царской России такую же опасность представляла оккупация западных районов, имевших относительно высокий уровень промышленного развития. В Польше были развиты текстильная промышленность, каменноугольная, чугунолитейная, железоделательная, химическая; в Петербургском районе были сконцентрированы металлообработка, машиностроение, текстильная промышленность. Значение этих районов и районов, расположенных вблизи границы, в промышленном потенциале России можно видеть из следующей таблицы (в абсолютных цифрах и в % к общим цифрам по России)

Число

предприятий

Число рабочих

Стоимость

продукции

Группы губерний абсо

лютно

в % к общему числу предпри ятий тыс. в % к общему числу рабочих млн.

руб.

В% К

общей стоимости продукции

Прибалтийские • 2 033 10,1 264,8 12,2 698,4 15,3
Польские .... 3172 16,0 270,2 12,5 523,6 11,4
Белорусско-Литовские . . . 1967 9,9 56,4 2,6 99,0 2,2
Всего. . . /172 I 36,0 591,4 27,3 1321,0 28,9

1 См. «Статистические сведения по обрабатывающей фабрично- заводской промышленности Российской империи за 1908 г.», СПБ 1912, стр. 8—9.

Как видим, более одной трети всех предприятий России было расположено в районах, угрожаемых при возникновении военных действий. В них работало 27% всего числа рабочих, и давали они около 29% всей промышленной продукции. Почти 600 тыс. рабочих было занято на этих предприятиях. В то же время в районах, отдаленных от германской границы (на Урале и в Средней Азии), находилось только 7,4% всех предприятий России и производили они только 6,8% всей продукции. Что касается районов на востоке от Урала, то их общее промышленное производство, по переписи 1908 г., составляло всего 3,5 % имперского производства.

Таким образом, размещение русской промышленности перед первой мировой войной сложилось настолько неблагоприятно, что оно не гарантировало ни ее безопасности в военное время, ни, тем более, возможности бесперебойного использования ее для нужд фронта и тыла.

Отрыв промышленности от топливно-сырьевых баз обнаружился со всей остротой в период войны, когда промышленные предприятия северо-западных областей и Прибалтики, работавшие ранее на привозном английском и германском угле, вынуждены были в связи с блокадой Балтийского моря испытывать серьезные затруднения в снабжении топливом. В 1912 г. для промышленности Петербурга было завезено из Англии и Германии около 128 млн. пудов угля и значительное количество готового металла.

Мы не можем указать сколько-нибудь значительных причин, требовавших промышленного развития Петербурга в таких крупных масштабах, которых оно достигло в конце XIX — начале XX века. Можно лишь отметить, что выгодным фактором для развития в этом районе крупной металлической промышленности являлось наличие морских путей, связывавших Петербург с внешним рынком, но и это преимущество сводилось на нет, поскольку металлическая промышленность Петербурга работала не на вывоз, а на удовлетворение внутренних потребностей России.

Петербургская промышленность вообще, а металлическая в особенности, оторванная от топливно-сырьевой базы, оказалась в условиях военного времени в чрезвычайно тяжелом положении. Она вынуждена была переключиться на дорогостоящие и труднодоступные (ввиду дальности расстояния и развала транспорта) донецкий уголь и уральскую руду.

Нерациональное размещение русской промышленности, обусловленное действием стихийных экономических законов капитализма и феодально-крепостническими пережитками в экономике царской России (особенно в земледелии, где господство монопольной собственности на землю серьезно препятствовало свободному переливанию капиталов и развитию предпринимательской инициативы), дополнялось засильем иностранного капитала, приток которого начался в Россию еще задолго до первой мировой войны. Уже в 1865 г. Энгельс отмечал, что «Россия импортирует капитал, а с ним и спекуляцию»1 как неизбежного спутника капитала, как одно из средств его приумножения.

Когда Энгельс писал эти слова, импорт капитала в Россию не имел еще массового характера и в нем преобладал преимущественно денежный (в форме займов) капитал, а не производительный. Для массового притока иностранного капитала, в том числе производительного, характерен период промышленного подъема России и особенно период вступления ее в империалистическую стадию своего развития, т. е. последняя четверть XIX и первые годы XX столетия. За эти 20—25 лет предвоенного развития России иностранный капитал успел не только основательно вплестись в русскую промышленность и опутать ее инвестициями и займами, но и подчинить своему влиянию важнейшие сферы промышленного производства России.

Усиленному притоку иностранных капиталов в русскую промышленность способствовала не только высокая норма прибыли на инвестируемый капитал (вследствие обилия природных багатств, широкого рынка сбыта и дешевого рынка труда в России), но и экономическая политика русского абсолютизма, всемерно поощрявшая приток иностранных капиталов в Россию в ущерб развитию своей собственной национальной промышленности.

Об усиленном притоке в Россию иностранных капиталов говорят как приводимые ниже цифры, так и многочисленные документы, одним из которых является письмо группы промышленных деятелей России в адрес председателя Особого совещания по обороне. В этом письме, между прочим, говорилось: «В то время как Франция, Англия и особенно Германия способствовали и поощряли развитие национальной промышленности, у нас молодые, неокрепшие предприятия пускались на свободную конкуренцию со старыми и сильными заграничными фирмами и понятно, что в этой конкуренции при отсутствии серьезной защиты наши предприятия уступали место заграничным»'.

Подобная политика приводила к тому, что многие отрасли русской промышленности погибали, не успев окрепнуть в достаточной мере, чтобы выдержать иностранную конкуренцию (например, производство станков), а если некоторые отрасли металлообрабатывающей промышленности, как например паровозостроительная, вагоностроительная и рельсопрокатная, «все же смогли развиваться при таких неблагоприятных условиях, то только потому, что они своевременно успели организоваться (т. е. объединиться в соответствующие монополистические союзы.— И. М.), и это дало им возможность выдержать все испытания, жестокую борьбу с иностранным капиталом» 2.

Торговые и кредитные соглашения, заключавшиеся русским самодержавием с иностранными государствами, создавали условия, благоприятствовавшие больше иностранному капиталу, чем развитию своей собственной национальной промышленности. Примером этому может служить русско-германский торговый договор 1894 г., расширявший не только ввоз в Россию изделий немецкой промышленности, но и понижавший на эти изделия таможенные пошлины. Об этом договоре Шульце-Геверниц не без основания писал, как о документе, выражающем «несомненные выгоды для немецкого вывоза»3.

Такая недальновидная, по существу антинациональная политика царского самодержавия приводила к тому, что внутренний рынок России все более и более наводнялся изделиями иностранного производства. В 1907 г. было ввезено в Россию, главным образом из Германии, машин, не считая электротехнической аппаратуры, на 20 млн. руб. В последующие годы ввоз машин- в Россию быстро возрастает и достигает в 1911 г. почти 41 млн. руб. Еще более быстрыми темпами рос импорт электротехнических товаров, который составил в 1907 г. 5,4 млн. руб., В 1911 г.— 13,5 млн., а уже в 1913 г.— 25,2 млн. руб. То же самое можно сказать и относительно импорта станков, составившего в 1910 г. 3 млн. руб., в 1911 г.—

  1. млн., в 1912 г.— 8 млн., а в 1913 г.—12,7 млн. руб. Из всей ежегодной потребности в техническом оборудовании, оцениваемой в 1913 г. в 720 млн. руб., 37% покрывалось за счет импорта, а по сложным машинам и того больше — 58% '.

Но засилье иностранного капитала состояло не только и не столько в привозе готовых изделий заграничного производства (хотя и это имело свои отрицательные последствия, поскольку на их покупку расходовался миллиард рублей ежегодно[15]), сколько в притоке иностранных капиталов, росте предприятий и отделений иностранных компаний. «В последнее время,— писал В. И. Ленин в 1896 г.,— иностранные капиталисты особенно охотно переносят свои капиталы в Россию, строят в России отделения своих фабрик и заводов и основывают компании для новых предприятий в России. Они жадно набрасываются на молодую страну, в которой правительство так благосклонно и угодливо к капиталу, как нигде, в которой... иностранные капиталисты могут получать громадные, неслыханные у себя на роднне, барыши»[16].

За период с 1901 по 1911 г. были допущены к деятельности в России 184 иностранные компании с капиталом в 267 656 тыс. руб. Причем только в одном 1911 г. было утверждено 40 компаний с капиталом в 80 млн. руб.[17] Это значит, что если в среднем на каждый год указанного десятилетия приходилось по 16,5 компаний с капиталом в 24 332 тыс. руб., то в 1911 г. количество открытых компаний было в 3 раза больше, а сумма основного капитала в 3,5 раза больше, чем в среднем за каждый год.

Больше половины открытых в 1901—1911 гг. иностранных компаний и капиталов падает на горную промышленность (каменноугольную, нефтяную, золото-платиновую), где за этот промежуток времени были допущены 93 компании с капиталом в 177 355 тыс. руб.[18] Причем первенствующее значение и господствующее место, как по количеству акционерных обществ, так и по сумме их капиталов занимали английские монополисты (89 обществ), вложившие за указанные годы в русскую промышленность 171 621 тыс. руб., или 64% всех вложений 2. Английский капитал за сравнительно короткий промежуток времени значительно усилил свои позиции в русской нефтяной промышленности и был почти полным хозяином в цветной металлургии, где он сосредоточил в своих руках до 56% всей добываемой в России меди и более 70% золото-платиновых разработок.

Усилению позиций английского капитала в русской нефтяной промышленности, в которой функционировал англо-голландский трест, возглавляемый Детердингом, способствовало, помимо всего прочего, то обстоятельство, что основные нефтяные районы России территориально примыкали к нефтяным владениям английских концернов в Южной Персии и в азиатской Турции (Мосул), являвшимся для английского капитала своего рода опорными базами в его международной борьбе за нефть, от исхода которой в немалой степени зависело владычество англичан на море.

Вслед за англичанами по сумме вложенных капиталов идут французские монополисты, открывшие за указанные выше 11 лет (1901—1911) 26 обществ с капиталом в 36 486 тыс. руб., что составляло около 14% всех капиталов, вложенных иностранцами в русскую промышленность. Третье место по сумме вложенных капиталов принадлежало бельгийским компаниям3.

Большой интерес к русской промышленности начал проявлять американский капитал, основавший в России дочернее предприятие известной мануфактурной компании «Зингер» с акционерным капиталом в 50 млн. руб. и русское дочернее общество Международной компании жатвенных машин с капиталом в 60 млн. руб.

К началу первой мировой войны общая сумма иностранных капиталов, вложенных в русскую промышленность, исчислялась в 1282 млн. руб., что составляло около одной трети всего акционерного капитала промышленности России К

Но роль иностранного капитала в промышленности России определяется не только абсолютными величинами, но и теми командными высотами, которые он занимал. Такие ключевые отрасли промышленности, как металлургическая, топливная, находились в руках иностранного капитала, главным образом англо-французского и бельгийского. Особенно это относится к южной металлургии, где 90% всего капитала, вложенного в эту отрасль промышленности, принадлежало франко-бельгийским банковским и промышленным монополиям 2.

Аналогичное положение было и в каменноугольной промышленности Донбасса, где на долю 25 акционерных обществ, в которых главенствовал иностранный капитал (преимущественно франко-бельгийский), приходилось 95,4% всей добычи каменного угля.

Иностранному капиталу, главным образом немецкому, в лице международного треста «АЕГ», за спиной которого стоял германский банк «Diskonto Gesellschaft», принадлежало около 90% всего основного капитала действовавших в России электротехнических предприятий и свыше трех четвертей основного капитала акционерного общества «Сименс и Шуккерт» *. Русская химическая промышленность финансировалась, а следовательно, и контролировалась также немецкими капиталистами, создавшими в России филиалы своих концернов.

Под финансовым и производственно-техническим контролем немецкого капитала находилась и значительная часть предприятий военной промышленности России. К ним относятся, в частности, Невский судостроительный и механический завод, завод Крейтона (Охтинское адмиралтейство) , Рижский машино- и судостроительный завод Ланге, завод «Феникс», выполнявший заказы по постройке башен для миноносцев и контролировавшийся немецким капиталом, в частности Учетным и ссудным банком. В руках немецкого капитала оказались также Русское судостроительное общество с капиталом в 10 млн. руб., общество «Ноблесснер», выполнявшее заказы завода Нобеля на подводные лодки и Лесснепа на мины и вооружение, с капиталом в 3 млн. руб., дочернее предприятие Лесснера «Русский Уайтход», металлообрабатывающие и машиностроительные заводы Гартмана, Коломенский машиностроительный завод, акционерное общество «Треугольник», Шлиссельбургский пороховой завод, Русское общество артиллерийских заводов и др.[19]

В руках французского капитала находились Общество русско-балтийских судостроительных заводов с капиталом в 15 млн. руб., Русское общество для производства артиллерийских снарядов и военных припасов, реорганизованное по инициативе французской фирмы Шнейдера из единоличного предприятия «Парвиайнен» в акционерное общество с преобладанием французского капитала.

Усилившийся в конце XIX и начале XX столетия приток иностранных капиталов в русскую промышленность, несомненно, ускорил развитие капиталистических отношений в России. Но вместе с тем иностранный капитал взял в свои руки основные командные высоты в русской промышленности, в банках и других отраслях народного хозяйства, усилил свое влияние на экономическую и политическую жизнь страны. Здесь в полной мере проявился присущий капиталистическому способу производства закон постоянного стремления капитала к экономическому и политическому господству, к расширению сфер влияния и к приумножению источников получения монопольных прибылей.

Инвестируя свои капиталы в промышленные предприятия России, образуя новые акционерные компании и общества, иностранные капиталисты могли получать в России «громадные, неслыханные у себя на родине, барыши»[20]. Вместо 4—5% дивиденда, получаемого у себя «на родине», иностранные капиталисты получали в России от 20 до 30% дивиденда на вложенный капитал[21]. За время с 1887 по 1913 г. чистая прибыль иностранных капиталистов в России составила (за вычетом промыслового налога) 2326,1 млн. руб., или почти на 30% больше инвестированного капитала[22]. Это значит, что от эксплуатации природных и человеческих ресурсов России иностранный капитал получал в среднем каждый год около 90 млн. руб. золотом, не давая взамен этого никакого эквивалента. Это была прямая дань России иностранному капиталу, прямой вычет из ее национального дохода.

Игнорируя эти и другие приведенные выше факты, многие исследователи иностранного капитала в России пришли к однобокой, совершенно неправильной оценке его роли в развитии русской промышленности, приписывая ему лишь «благотворное» влияние на судьбы промышленного развития России. Между тем нет никаких сомнений, что иностранный капитал посредством инвестиций и займов осуществлял в России не политику взаимных выгод и равных возможностей, как ошибочно утверждали Брандт, Витте и др. *, а политику диктата и дискриминации, политику торможения индустриального развития России, подрыва ее производительных сил за счет хищнической эксплуатации природных ресурсов и живого труда, политику ослабления ее экономической и политической независимости, политику превращения ее в сферу своего влияния, в свой аграрно-сырьевой придаток.

В связи с этим нельзя согласиться и с профессором Е. Л. Грановским, который, исходя из однобокой оценки роли иностранного капитала в экономике России, пришел к выводу, что основой экономической и политической зависимости последней от западноевропейского капитализма являются только займы. Что касается инвестиций, то о них он пишет так: «Рост вложений иностранного капитала в русскую промышленность и банки отнюдь не приводил к потере Россией ни ее экономической, ни ее политической самостоятельности» х.

Противопоставляя одну форму экспорта капитала другой, т. е. экспорт ссудного капитала (в виде займов) экспорту производительного капитала (в форме инвестиций), автор приходит к тому ошибочному выводу, что если экспорт ссудного капитала приводит страну, импортирующую этот вид капитала, к потере политической и экономической независимости, то экспорт производительного капитала, наоборот, приводит к укреплению ее экономической и политической самостоятельности, к росту ее национального богатства и т. д.

Но ведь в таком же примерно плане рассуждал и Брандт, который пытался доказать, что наибольший экономический эффект дает импорт производительного, а не ссудного капитала, что капитал, полученный в форме ссуды (займа), «в более или менее короткий промежуток времени истребляется, а страна на долгое время остается вынужденной платить ежегодно проценты иностранцам из своего бюджета» [23]. Этого, по его мнению, нельзя будто бы сказать в отношении производительного капитала, помещаемого в промышленные предприятия и банки, так так последний, несмотря на огромные прибыли, приносимые своим владельцам (иностранным капиталистам), работает сам на себя, «нисколько не затрагивает национального дохода», экономических и политических интересов той страны, в которую он устремляется.

В действительности, однако, иностранный капитал, независимо от форм его экспорта, национальной и иерархической принадлежности (т. е. принадлежит ли он государству или отдельным финансовым группам), осуществляет одну общую цель — извлечение монопольно высоких прибылей и установление экономического господства. Вне этого понятия нельзя дать правильного анализа роли иностранного капитала в русской промышленности, его влияния на экономические и военно-политические судьбы России.

Нельзя согласиться в этой связи и с Б. Б. Граве, которая считает, что «большой удельный вес иностранных капиталов в той или иной отрасли промышленности еще не означал ее подчинения той или иной группе империалистических держав», что иностранные капиталы устремлялись в Россию только с целью получения высоких прибылей и «не всегда с прямыми целями осуществления общеполитических государственных задач» !.

Конечно, получение высоких прибылей, являющееся целью капиталистического производства, стимулировало приток иностранных капиталов в Россию, где норма прибыли была значительно выше, чем в странах, экспортировавших капитал. Но погоня за этими высокими прибылями со всей неизбежностью приводила к захвату иностранным капиталом основных и решающих сфер материального производства, к монополизации рынка труда, сырья и топлива, к установлению монопольно высоких цен на поставляемую казне и населению продукцию, к усилению его влияния на весь механизм политической и экономической жизни страны.

Сводя роль иностранного капитала к узко предпринимательским целям, Б. Б. Граве приходит к весьма поспешному и сомнительному выводу о том, что «капитализм в России развивался под непосредственным влиянием европейского капитализма» и что последний в России «способствовал развертыванию промышленного строительства и оживлению народного хозяйства» *.

С такой преувеличенной оценкой роли иностранного капитала в развитии капитализма и особенно промышленного строительства в России согласиться нельзя, так как, во-первых, она недоучитывает наличие в России внутренних возможностей, выявившихся после отмены крепостного права, для развития капитализма и, во-вторых, она во многом напоминает нам целый ряд ошибочных концепций, развивавшихся в свое время на страницах буржуазной прессы. Известно, например, суждение Витте, который, открывая все шлюзы для притока иностранного капитала в Россию, успокаивающе писал: «Странно даже говорить о какой-то опасности для русской самобытности от ищущих у нас заработка иностранцев и иностранных капиталов»[24]. Более того, усиленный приток иностранных капиталов в Россию рассматривался сторонниками Витте как «большое благо»[25], как «прямое и самое сильное оправдание правительственной системы»[26] и т. д.

Слов нет, развитие капитализма, а следовательно, и промышленности «значительно ускоряется примером и помощью старых стран»[27], но лишь в той мере и в тех размерах, в каких это выгодно старым странам. Пример России является в этом отношении весьма показательным. Иностранный капитал, подчинивший своему контролю важнейшие сферы промышленного производства России, в частности металлургическую и угольную промышленность, сознательно задерживал их развитие (начиная с первых лет XX века), хотя потребность на металл и уголь непрерывно возрастала. Предприятия металлургической промышленности России перед первой мировой войной значительно отстали от передовых предприятий Западной Европы и Америки как по объему производимой продукции, так и по технике производства.

Можно считать установленным, что начиная с первых лет XX века иностранный капитал, безусловно, стал фактором торможения промышленного развития России, которое пошло бы быстрее без его участия, без участия международных монополистических союзов, прекративших в этот период сколько-нибудь значительное вложение в русскую промышленность новых капиталов, расширение и обновление ее производственных фондов и вывозивших из России огромные прибыли.

Таким образом, приток иностранных капиталов в русскую промышленность привел не только к захвату иностранными монополиями важнейших сфер промышленного производства (металл, уголь, нефть, химия, электротехника и т. д.), но и к торможению индустриального развития страны, к ослаблению ее промышленного и общеэкономического потенциала, к все большему усилению ее экономической и политической зависимости от международных монополий и передовых капиталистических стран Западной Европы и Америки.

Во всем этом повинно как само царское правительство, всегда ориентировавшееся на иностранные капиталы и займы, так и та казенная экономическая наука, представители которой на протяжении многих лет доказывали либо «полезность» для России сосредоточить свое внимание на сельскохозяйственном экспорте, чтобы в обмен на него получать из Западной Европы промышленные изделия (Шторх) ', либо необходимость отдачи промышленного развития России на откуп иностранному капиталу (Брандт, Витте и др.), что привело, как известно, не к укреплению, а к ослаблению ее промышленного потенциала, не к упрочению, а к ослаблению ее экономических и политических позиций на международной арене.

Но если представители казенной экономической науки Шторх, Брандт и их покровители из состава царского правительства — Канкрин, Витте, а позднее Штюрмер и др.— доказывали (в интересах иностранного капитала) ненужность развития национальной промышленности России по «чисто экономическим соображениям», считая, что она получит больше «выгод» от импорта капитала и промышленных изделий из-за границы, то неонародники типа Блиоха и Гулевича доказывали ненужность промышленного развития России по «военностратегическим соображениям», наивно утверждая, что в условиях будущей войны, под которой они имели в виду первую мировую войну, промышленно развитые страны окажутся менее устойчивыми, чем отсталые, сельскохозяйственные страны.

Над обоснованием этого реакционного взгляда на роль промышленности в условиях войны особенно много поработал И. С. Блиох, который в 1898 г. (т. е. незадолго до первой мировой войны) выступил с многотомной работой о будущей войне', в которой доказывал нецелесообразность промышленного развития России с военной точки зрения. В этой работе Блиох развивал мысль о том, что высокоразвитые в промышленном отношении страны пострадают в будущей войне больше, чем аграрные страны «с населением преимущественно земледельческим», в которых «самый строй общественных отношений проше и патриархальнее». С этой точки зрения, умозаключает Блиох, «низкий уровень, на котором стоит развитие земледелия в России, увеличит ее оборонительную силу»[28].

Приписывая аграрным странам наибольшую силу экономической и военной устойчивости и ставя их в более выгодное положение по сравнению с промышленно развитыми странами, Блиох исходит из той ложной концепции, что судьба армии будто бы в большей мере зависит от продовольственного снабжения, а следовательно, от уровня сельского хозяйства, чем от уровня промышленного развития страны и от степени снабжения армии боеприпасами и вооружением.

Но если бы преимущество в условиях современной войны определялось именно этим фактором, то в годы первой мировой войный решающий перевес должен был бы оказаться не на стороне промышленной Германии, а на стороне аграрной России, находившейся в смысле продовольственной обеспеченности «в самом лучшем положении» [29]. Однако, как мы увидим ниже, дело обстояло далеко не так.

Рассуждения Блиоха об устойчивости и выносливости

натурально-патриархального хозяйства, обладающего достаточными продовольственными ресурсами, есть не только продукт отсталых и наивных взглядов на современную войну, но и пример вредного, реакционного отношения к техническому прогрессу вообще, к промышленному в особенности. Подобные рассуждения способствовали сохранению вековой технико-экономической отсталости России, за которую она часто расплачивалась дорогой ценой.

Опыт первой мировой войны не только опроверг наивные и объективно вредные рассуждения Блиоха о преимуществах аграрных стран в современных войнах, но и показал ахиллесову пяту русской армии, испытывавшей постоянные перебои в снабжении ее средствами истребления армий противника и особенно средствами артиллерии. Вот что по этому поводу заявил военный министр царского правительства генерал Поливанов в своей речи на заседании Государственной думы 19 июля 1915 г.: «Самая трудная и самая острая для продолжения войны задача — это снабжение армии техническими средствами... В этом смысле, в смысле богатства артиллерийского снабжения, Германия обеспечила себе значительный перевес и над нашей армией и над армиями наших союзников. Она достигла этого двумя путями: заготовкой огромных запасов перед войной и заблаговременной подготовкой своей промышленности к развитию ее тотчас по объявлении войны. Ее промышленность снабжала до войны своими изделиями почти весь мир, а во время войны все освободившиеся от прекращения вывоза станки заработали на армию. Перевес немцев более всего сказался в их тяжелой артиллерии, в количестве снарядов, пулеметов и винтовок» *.

В оценке военно-экономического потенциала вообще и российского в особенности Блиох допустил не только грубую ошибку, но и вреднейшие деморализующие рассуждения насчет материально-технических факторов войны. Концепция Блиоха в отношении русского военно-экономического потенциала во многом напоминает старания канкриных и шгюрмеров (немецких агентов в составе царского правительства), которые делали в свое время все, чтобы держать Россию на уровне отсталой крестьянской страны, всецело зависимой от экономики других стран и прежде всего от экономики Германии, удельный вес которой во внешнеторговых закупках России составлял в 1896—1898 гг. 34,4% ’.

Но не только Блиох отличался такими реакционными, неонародническими рассуждениями насчет необязательности промышленного развития России и укрепления ее военно-экономическогО потенциала. Он имел также и единомышленников в этом вопросе, наиболее типичным из которых является генерал А. А. Гулевич, опубликовавший в том же 1898 г. в «Военном сборнике» статью под названием «Война и народное хозяйство». В этой статье Гулевич доказывал, что прекращение правильного и регулярного международного обмена может во время войны «пагубно отразиться на промышленном строе государств, внешняя торговля и фабрично-заводская деятельность которых представляются наиболее развитыми»[30]. Россию он считал в этом отношении менее уязвимой, так как ее земледельческий характер имеет то «преимущество», что в условиях большой войны она будет не только меньше подвержена разрушениям, но и окажется более устойчивой и выносливой, чем промышленные страны Запада [31].

Более того, земледельческий характер России, обеспечивающий ей «мощную продовольственную базу»[32], является, по мнению Гулевича, основным фактором ведения войны, хотя вследствие своей примитивности сельское хозяйство России, как признает и сам Гулевич, в 3 раза менее производительно по сравнению с сельским хозяйством Германии и Франции и в 4 раза — по сравнению с сельским хозяйством Англии[33]. Тем не менее генерал Гулевич имел смелость утверждать, что народнохозяйственный и военный потенциал России являлся по сравнению с народнохозяйственным и военным потенциалом западноевропейских стран и, в частности, Германии наиболее устойчивым, способным выдержать самую длительную и самую большую войну.

Но если Гулевич и Блиох выступали со своими ошибочными и объективно вредными военно-экономическими концепциями за 15—16 лет до начала первой мировой войны, то Туган-Барановский выступил с такого же рода взглядами уже в самый разгар войны. В своей статье, опубликованной в 1915 г. под названием «Влияние войны на народное хозяйство России, Англии и Германии», Туган-Барановский доказывал, что «по отношению к разрушительному влиянию войны на народнохозяйственный организм страны в лучшем положении находятся сельскохозяйственные страны, которые гораздо менее страдают от войны, чем страны торгово-промышленного типа» [34].

Говоря о большей выносливости и стойкости народнохозяйственного организма аграрных стран и, в частности, России, Туган-Барановский писал: «Наше народное благосостояние покоится прежде всего на сельскохозяйственном промысле, который дает занятие приблизительно 3/« нашего населения. Наша народная масса складывается преимущественно из крестьян, а не из фабричных рабочих. В этом наиболее существенное отличие России от Германии и в этом вместе с тем заключается причина несравненно большей выносливости русского народнохозяйственного организма сравнительно с Германией»[35].

Апологетический смысл этих изречений ясен. Они не были продиктованы соображениями объективного анализа действительного положения вещей в экономике России, а были высказаны под влиянием шовинистического угара начавшейся войны, идеологическим сторонником, пропагандистом и защитником которой был Туган-Барановский.

Даже тогда, когда народнохозяйственный организм России начал основательно надламываться под тяжким бременем первой мировой войны и когда уже обнаружились признаки надвигавшегося военного, экономического и политического кризиса, Туган-Барановский, опьяненный

ура-патриотическим настроением, писал: «Мы можем с полной уверенностью утверждать, что война не нанесла тяжелых ударов нашему народнохозяйственному организму, который переносит тяжесть войны без расстройства своих основных жизненных функций, сохраняя всю свою жизнеспособность и составляя в этом отношении разительный контраст с тем, что мы видим в Германии» '.

Этими своими реакционно-националистическими восхвалениями «российской» отсталости, которую он возвел в военно-экономическое преимущество России перед промышленной Германией, Туган-Барановский поставил себя фактически в один ряд с Блиохом и Гулевичем, неона- родническую концепцию которых он когда-то оспаривал. Теперь же Туган-Барановский в своем угодничестве перед царским самодержавием поднял эту концепцию на щит и выступил с оправданием и даже восхвалением сельскохозяйственного характера экономики России.

Подобными восхвалениями промышленной отсталости России Туган-Барановский, так же как и Блиох и Гулевич, считавшие себя «русскими патриотами», фактически лил воду на мальницу врагов России, в частности на мельницу милитаристской Германии, с давних пор стремившейся расширить свои «жизненные пространства» за счет территории нашей родины. Уже первый год войны показал непрочность военно-экономического потенциала России, неустойчивость ее народнохозяйственного организма, оказавшегося не в состоянии снабдить армию нужным вооружением и боеприпасами. И как ни странно, Туган-Барановский «не заметил» этого, хотя и писал работу в разгар той хозяйственной и военнопройышленной паники, которая охватила Россию в первый же год войны.

Подобным же восхвалением отсталости промышленного развития России страдал и еще один «ура-патриот» — профессор Мигулин, который в статье, напечатанной в начале войны в «Новом экономисте» (редактором которого он был), целиком разделял ошибочные взгляды Блиоха, Гулевича и Туган-Барановского. Мигулин считал, что война, поскольку она вызывает расстройство мировых экономических связей, тяжело отразится прежде всего на промышленно развитых странах, т. е.

странах, промышленность которых работает на вывоз и питается привозным сырьем и продовольствием. Рассматривая экономику России с позиций автаркизма, Мигулин писал: «Экономическое положение России сравнительно с Германией и Австрией несравненно выгоднее... ибо обрабатывающая промышленность наша работает исключительно на внутренний рынок, и закрытие для нее внешних рынков не окажет никакого влияния» '.

Таким образом, устойчивость народнохозяйственного организма страны выводится Мигулиным не из роста ее национальных производительных сил, а из внешнеторговых связей, которые в ходе войны нарушаются будто бы в наибольшей степени у промышленно развитых стран[36]. Между тем известно, что война вовсе не ликвидирует внешнеторговых связей, а лишь сокращает и деформирует их. Экономические связи сокращались, а иногда и нарушались не только между воевавшими странами, но и между союзными. Эти связи сокращались или нарушались по причине блокады, закрытия морских путей и установления контроля над вражескими портами. Но эти моменты порождаются самим ходом военных действий, в результате которых устанавливается перевес той или иной стороны в области экономической войны. Следовательно, в этом вопросе опять-таки берет верх та сторона, которая располагает высокоразвитой промышленностью, а следовательно, и военнотехнической мощью (авиация, флот и т. д.).

На ошибочных позициях стоял и П. Струве, который под военно-экономической мощью страны подразумевал не материально-технические ресурсы в лице крупной промышленности, способной обеспечить армию средствами боевого снабжения, а денежное хозяйство, сферу обращения. Струве писал: «Пока наш внутренний денежный рынок не будет способен нормально удовлетворять потребность государства, втрое или вчетверо превышающую ту кредитную потребность, которую обнаружила Россия по случаю столкновения с Японией, до тех пор наши шансы в вооруженном столкновении с этой европейской коалицией, которая реально противостоит нам, будут значительно слабее шансов наших противников» [37].

Находясь во власти буржуазно-идеалистического мировоззрения, Струве свел понятие военно-экономической устойчивости страны исключительно к богатству казны, к финансовым возможностям государства. Конечно, деньги, как атрибут товарно-денежных отношений, имеют немаловажное значение в укреплении реальной силы армии я военно-морского флота. Но сила армии и флота покоится в конечном счете не на деньгах, расходуемых на вооружение, а на сфере материального производства, изготовляющей это вооружение и определяющей тем самым состояние и прочность денежного хозяйства. Следовательно, деньги, указывает Энгельс, должны быть в конце концов добыты посредством экономического производства; а значит, и сила опять-таки определяется хозяйственным положением, доставляющим ей средства для приобретения необходимых орудий[38].

Таким образом, если в народнохозяйственных организмах промышленных и аграрных стран и существует глубокое различие, то не в пользу последних. Промышленные страны являются не только более богатыми странами вообще, но и более устойчивыми в военно-экономическом отношении, более мобильными в залечивании ран и более способными к нанесению сокрушительных ударов противнику. Этой простой истины не поняли или не хотели понять некоторые представители военно-экономической мысли России, которые в угоду российскому абсолютизму проповедовали антинаучные, вредные идеи, нанесшие немалый ущерб упрочению военно-экономического и военнопромышленного потенциала страны.

Между тем еще задолго до капиталистического развития России великий ученый-патриот М. В. Ломоносов, придавая огромное значение развитию производительных сил и укреплению военной мощи России, указывал на необходимость «размножения ремесленных дел и общего улучшения государственной экономики». Он настойчиво призывал к поднятию производительных сил, в которых он видел «благополучие, славу и цветущее состояние государства» К

Еще более определенно высказывал свои мысли о роли промышленности в деле развития производительных сил и укрепления военной мощи страны другой великий русский ученый и патриот — Д. И. Менделеев, который на основе изучения закономерностей экономического развития России и других стран справедливо обрушился на физиократическую школу Кенэ и Тюрго, недооценивавшую промышленное производство и переоценивавшую сельское хозяйство. Менделеев вместе с этим подверг сокрушительной критике и их последователей в России типа Блиоха и Гулевича, которые, ратуя за аграрный характер русской экономики, объективно тормозили промышленное развитие страны.

Будучи последовательным сторонником промышленного развития России, Менделеев вопреки реакционным воззрениям Блиоха, Гулевича и др. писал, что во имя благополучия нашей Родины «надо заботиться не столько о развитии у нас одного земледелия, сколько всех видов промышленности»[39]. При этом он особое внимание уделял металлообрабатывающей промышленности, форсированное развитие которой он связывал с укреплением военноэкономического потенциала страны и созданием условий для роста всех остальных отраслей промышленности. Будущее нашей страны, писал Менделеев, зависит прежде всего «от меры развития у нас переделывающей промышленности»[40], увеличения добычи каменного угля и железа, представляющих, как он правильно говорил, «истинные корни всякого промышленного успеха» [41].

Менделеев определил даже примерные затраты, с помощью которых можно было бы в течение небольшого исторического отрезка времени догнать уровень развития США, от которых Россия отставала в конце XIX века по производству промышленной продукции на душу населения в 13—14 раз. Если мы хотим догнать американцев хотя бы в 20 или 30 лет, писал Менделеев, «нам надо вкладывать в промышленность не менее как 700 млн. руб. в год» *.

Так рассуждал Менделеев, патриотические чувства и научная совесть которого не могли мириться с лженаучными и реакционными концепциями о так называемой экономической выносливости и военной устойчивости отсталых в промышленном отношении стран.

Марксистско-ленинская наука доказала, а историческая практика подтвердила, что влияние технического прогресса в его применении к военному делу всегда вело за собой изменения и даже целые перевороты в способе ведения войны. «Ничто так не зависит от экономических условий,— писал Энгельс,— как именно армия и флот. Вооружение, состав, организация, тактика и стратегия зависят прежде всего от достигнутой в данный момент ступени производства и от средств сообщения. Не «свободное творчество ума» гениальных полководцев действовало здесь революционизирующим образом, а изобретение лучшего оружия и изменение живого солдатского материала; влияние гениальных полководцев в лучшем случае ограничивалось тем, что они приспособляли способ борьбы к новому оружию и к новым бойцам»[42].

Это положение, высказанное Энгельсом в связи с критикой «теории насилия» Дюринга, имеет важное значение и по сей день, ибо, во-первых, оно отстаивает основополагающий тезис марксизма о решающей роли в современной войне экономических условий, т. е. материального производства, от степени развитости которого зависит не только воспроизводство материально-технических элементов войны, но и факторов, обеспечивающих победу силам, ее ведущим[43]; во-вторых, оно доказывает несостоятельность идеалистической переоценки роли отдельной личности в условиях войны, т. е. «полководческого гения», от «свободного творчества ума» которого зависит будто бы исход войны.

Будучи крупным знатоком военного дела, Энгельс не раз подчеркивал, что развитость сферы материального производства является основой экономического и военного могущества страны. Без этого никакая армия, никакое полководческое искусство отдельных лиц, никакая хитроумно разработанная стратегия и тактика не могут иметь .реальной силы. «...Насилие,— указывает Энгельс,— не есть просто волевой акт, но требует весьма реальных предпосылок для своего осуществления, а именно — известных орудий, из которых более совершенное одерживает верх над менее совершенным... одним словом... победа насилия основывается на производстве оружия, а производство оружия, в свою очередь, основывается на производстве вообще, следовательно — на «экономической мощи», на «хозяйственном положении», на материальных средствах, находящихся в распоряжении насилия» *.

Это значит, что никакое государство, будь оно самое большое как по численности населения, так и по размерам территории, не может в условиях современной войны рассчитывать на победу своих вооруженных сил, если оно сохраняет земледельческий характер и не имеет высокоразвитой промышленности. Больше того, при отсутствии или слабом развитии последней оно не пожнет в условиях такой войны ничего иного, кроме тумаков [44].

Пример царской России является в этом отношении весьма поучительным. В ее военно-экономической истории было не мало случаев, когда она пожинала подобные тумаки именно за свою экономическую и прежде всего промышленную отсталость. Уже в Крымскую войну обнаружилось трагическое положение России, выступившей с отсталой техникой, с отсталым способом производства «против наций с современным производством» [45]. Капиталистическое производство западноевропейских стран взяло верх над рутинными формами феодально-крепостнического хозяйства России, над ее промышленно-экономической отсталостью.

В первую мировую войну царская Россия вступила также с более слабым военнопромышленным потенциалом, чем ее главный противник — милитаристская Германия. Царская Россия, будучи неисчерпаемым резервуаром «пушечного мяса», не могла производить достаточного количества самих пушек. Как признавался военный министр генерал Поливанов, России недоставало «тех видов промышленности, которые изготовляют предметы государственной обороны, и более всего — тех отраслей, которые изготовляют предметы артиллерийского снабжения» *.

Это заявление царского министра, сделанное им через год после начала военных действий, является бесспорным признанием слабости военнопромышленного потенциала России, не имевшей достаточно развитой промышленности вообще и особенно тех ее отраслей, которые призваны изготовлять предметы, «государственной обороны». Это особенно относится к промышленности, занимавшейся изготовлением предметов боевого снабжения (ружья, патроны, пушки, снаряды, порох, взрывчатые вещества, самолеты, военные суда, бронемашины и т. д.), которая, несмотря на особое «попечительство» со стороны военного ведомства, оказалась так же слабо подготовленной к войне, особенно в организационном и техническом отношениях, как и гражданская промышленность. Количество предприятий военной промышленности (оружейных, артиллерийских, пороховых и др.) не намного увеличилось к началу XX века по сравнению с серединой XIX века.

К началу войны в составе русской военной промышленности, которая почти целиком находилась в руках казны и подчинялась военному ведомству, имелось считанное количество специализированных военных предприятий, изготовлявших соответствующие виды вооружения. Так, например, артиллерийские орудия изготовлялись лишь на трех казенных заводах; два находились в Петербурге и один — в Перми. Винтовки, пулеметы и пистолеты производили только три завода (Тульский, Сестрорецкий и Ижевский), и два завода (Петербургский и Луганский) изготовляли патроны к этим видам ручного оружия. Имелись три пороховых завода (Охтенский, Шо- стенский, Казанский) и два завода взрывчатых веществ

1 «Стенографический отчет о заседании Государственной думы IV созыва, 19 июля 1915 г.», стр. 15.

(Охтенский и Самарский). Дистанционные и ударные трубки изготовлялись на двух трубочных заводах — Петербургском и Самарском. Специальные стали вырабатывались на Ижевском заводе, а ремонт и переделка некоторых видов вооружения производились в семи сухопутных и двух морских арсеналах, из коих наиболее крупными были Петербургский, Киевский и Брянский.

Военно-морское ведомство имело, кроме того, адмиралтейские заводы и крупные мастерские: в Петербурге (Балтийский и Адмиралтейский), Кронштадте, Севастополе и в Николаеве. Ряд казенных заводов, на которых производились некоторые виды вооружения, имело Министерство торговли и промышленности: Пермский завод (стволы пушек и снаряды), Олонецкие и Гороблагодатские заводы (артиллерийские снаряды), Златоустовский завод (холодное оружие). Помимо того что количество предприятий, изготовлявших средства «государственной обороны», было крайне незначительно, технический уровень этих предприятий и производительность также отставали от требований войны.

Большинство военных заводов было создано в начале и в конце XVIII века. Их переделки и усовершенствования в течение XVIII и первой половины XIX века не вносили коренных изменений в технологический процесс и технический базис этих предприятий. К примеру можно взять Казанский пороховой завод, который лишь с 1888 г. перешел на машинный способ производства. К производству бездымного пороха русские военные заводы (Охтенский, Казанский, Шостенский) перешли лишь в конце прошлого столетия и к началу первой мировой войны довели свою производительность до 700 тыс. пудов, что составляло не более 10% потребности на этот вид продукции в 1916 г.[46]

Наряду с низкой производительностью и слабой технической оснащенностью отечественные заводы обладали и другим серьезным недостатком — чрезмерным универсализмом и отсутствием строгой специализации. Даже такой наиболее современный и сравнительно неплохо оборудованный завод, как Обуховский, занимался изготовлением бесчисленного количества предметов «государ-

ственной обороны» (пушки разных калибров, ружейные стволы, снаряды, лафеты образца 1902 г., броневые плиты, мины Цайтхеда, оптические приборы и т. д.), не имея как военнопромышленное предприятие строго очерченного профиля. Из-за отсутствия или в лучшем случае недостаточности специализации изготовление предметов «государственной обороны» на этом заводе обходилось намного дороже, чем за границей. В связи с этим завод, несмотря на выгодность исполнения военных заказов, не выходил из финансовых затруднений и часто обращался к казне за субсидиями. Точность калибров при изготовлении огнестрельного оружия (винтовок, пулеметов, пушек) не соблюдалась, что не только ухудшало качество оружия, но и затрудняло заменяемость отдельных его частей, выходивших из строя.

Такие средства ведения современной войны, как зенитные орудия, которыми были вооружены французская, английская и немецкая армии, вовсе не изготовлялись на отечественных военных заводах, и только небольшое количество этих орудий, около 200, было приобретено за границей для охраны Ставки. Не производились в России и авиационные моторы, бомбометы и минометы. Пулеметы выпускались в ничтожном количестве.

Царское правительство, ориентировавшееся на заграничный рынок и недооценивавшее развития отечественной военной промышленности, не только не способствовало росту ее производственных мощностей и обновлению ее технической базы, но мешало этому, поскольку ставка делалась не столько на технику, сколько на живую силу, на «шапкозакидательство».

Давая показания в чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, генерал Поливанов не случайно заявил, что «перед войной у высшего начальства, и бывшего государя, и бывшего военного министра (Сухомлинова.— И. М.) было к технике отношение довольно пренебрежительное» [47].

Это пренебрежительное отношение к технике вообще и военной в особенности привело, как это видно из письма группы промышленных деятелей России от

27 февраля 1916 г., адресованного на имя Особого совещания по обороне, к тому, что «в отличие от других европейских государств у нас не было создано военной промышленности на своей территории и своими силами» [48]. Не способствуя развитию отечественной военной промышленности, правительственные органы в то же время установили строгий, бюрократический контроль над существующими казенными заводами, стеснявший всякую производственную инициативу, глушивший всякие технические усовершенствования, ломавший и задерживавший производственные планы по выпуску и подбору соответствующих образцов вооружения вследствие бесконечной волокиты, которая царила в проектных и правительственных инстанциях. Примером этому является проектирование осадных пушек и гаубиц, затянувшееся на несколько лет из-за распрей между Путиловским заводом и заводами Шнейдер-Крезо и Круппа. Проектирование и испытание 34-секундных дистанционных трубок шло чрезвычайно медленно, и война застала, как свидетельствует о том бывший начальник ГАУ генерал Мани- ковский2, русскую артиллерию с устаревшими 22-секундными трубками, между тем как французские заводы изготовляли 37-секундные трубки, позволявшие стрелять шрапнелью на 7—8 верст.

Еще хуже обстояло дело с частными предприятиями военной промышленности, которые были менее специализированы, чем казенные военные заводы, и наряду с пушками, снарядами, броневыми плитами, военными судами и пр. выпускали также рельсы, паровозы, вагоны, сортовое железо, мосты, торговые суда и т. д.

Основными предприятиями частной военной промышленности были металлургические и металлообрабатывающие заводы, изготовлявшие разного рода артиллерийские припасы, небольшие химические заводы, изготовлявшие порох и взрывчатые вещества, а также судостроительные верфи, выпускавшие наряду с торговыми судами и военные.

Наиболее мощную группу предприятий частной военной промышленности составляли Путиловские заводы, изготовлявшие пушки, снаряды к ним и т. д., Русское общество по производству снарядов и военных припасов (бывшее немецкое предприятие «Парвиайнен»), Русское общество артиллерийских заводов, организованное английской фирмой «Виккерс», общество заводов, изготовлявших артиллерийские припасы, Общество механических, гильзовых и трубочных заводов. Барановского, Тульские патронные заводы, Русское общество пороховых заводов и заводов взрывчатых веществ и др.

Хотя эта группа предприятий частной промышленности и не была так специализирована на производстве предметов «государственной обороны», как казенные военные заводы, тем не менее она представляла по своей экономической значимости и организационной «сплоченности» более мощную силу. Она была типичной представительницей монополистического капитала, тесно связанной с крупными иностранными фирмами (Крупп, Шнейдер, Виккерс, Армстронг). Являясь «русскими» по названию, предприятия частной акционерной военной промышленности находились фактически в руках иностранного, в том числе и немецкого, капитала, широко использовавшего свое господствующее положение в русской промышленности не только в экономических, но и в военно-политических целях.

Так, через своих младших партнеров — русских банковских и промышленных дельцов (Плотникова, Давыдова, Мануса и др.) немецкие финансовые магнаты — Крупп, Вебер, Ландсгоф и др.— оказывали значительное влияние на промышленность России, направляя ее развитие в ущерб военно-экономической мощи страны.

Являясь исполнителями многих ответственных военных заказов России (от которой немецкие промышленники уже накануне самой войны получили в два раза больше заказов, чем английские и французские промышленники, вместе взятые), немецкие фирмы имели возможность не только зарабатывать на них огромные сверхприбыли, но и знать «секреты» военно-технического оснащения русской армии.

Как явствует из многочисленных опубликованных материалов, германский империализм уже тогда проявил стремление к мировому господству. При этом завоевание мирового господства предполагалось начать с войны с Россией, с ее разгрома и превращения в аграрно-сырьевой придаток и рынок для германского империализма [49].

Готовясь на протяжении длительного времени к войне с Россией и ее западноевропейскими союзниками, правящие круги Германии исходили из того положения, что эта война потребует не только новых методов ведения боя, но и мобилизации всех материальных и в первую очередь промышленных ресурсов. С этой целью они наряду с созданием запасов вооружения и боеприпасов в мирное время вели подготовку по обеспечению промышленности запасами сырья и топлива на случай войны и переводу ее на рельсы военного производства. В связи с этим не только военные, но и многие гражданские заводы получили «мобилизационные задания» с указанием количества и образцов вооружения, которое они должны производить в военное время. При этом характерно, что не только правительственные и деловые круги занимались подготовкой промышленности к надвигавшейся войне, но и военно-экономическая литература не стояла в стороне от этого вопроса. На ее страницах широко обсуждались проблемы характера и масштабов будущей войны и роли промышленности в обеспечении ее средствами боевого и материально-технического снабжения [50].

Когда же началась война, то, по свидетельству одного из ее участников и исследователей, М. Шварте[51], вся промышленно-экономическая жизнь Германии была подчинена военно-экономической программе, охарактеризованной Гинденбургом как требование фронта к промышленности. Эта программа, разработанная военным командованием и руководителями германской индустрии, представляла собой «тотальную» мобилизацию всех материально-технических ресурсов на обслуживание нужд войны (сырье, рабочая сила, транспорт, производственнотехнический аппарат промышленности и т. д.).

Программа Гинденбурга, считавшаяся в Германии «планом материально-технического покрытия войны» или «большой программой войны» *, означала удвоение производства минометов и боеприпасов, утроение производства орудий и пулеметов[52]. Это дало свои результаты, и канцлер Германской империи Бетман-Гольвег, подводя итоги наступательным действиям немецкой армии на Восточном фронте, имел все основания заявить в рейхстаге в июле 1916 г., что «этим мы обязаны нашей крупной индустрии, которая оказалась на высоте всех требований войны... Без нашей индустрии... мы давно бы проиграли войну»[53].

Бесспорно, военная мощь Германии держалась главным образом на ее крупной промышленности — машиностроении, угле и металле. Если бы, говорит Шварте, Германия не приняла соответствующих мер к обеспечению себя металлом, то ее способность к активным действиям на фронтах первой мировой войны иссякла бы значительно раньше[54]. И это понятно, ибо многочисленные армии вооруженных людей уподобляются, по образному выражению фон Гольца[55], ненасытному чудовищу, нуждающемуся в постоянном боевом снабжении, и, как Антей, сохраняют свою силу до тех пор, пока в состоянии черпать ее от материально-технического и экономического базиса войны. Это особенно характерно для первой мировой войны, принявшей характер состязания военно- промышленных потенциалов и разросшейся по размаху боевых действий до невиданных масштабов.

Какие масштабы приняла первая мировая война и какие требования предъявила она к экономике и прежде всего к промышленности воевавших стран, можно видеть

из следующих обобщающих показателей. За годы войны было поставлено под ружье обеими коалициями около 67 млн. человек. Потери с обеих сторон составили только убитыми свыше 10 млн. человек. По количеству людей, погибавших ежедневно в результате боевых действий, первая мировая война была губительнее наполеоновских войн в 30 раз. Наполеоновские битвы при Ваграме, под Иеной, Аустерлицем, при Маренго, Фридлянде, Тильзите, Бородине, Ватерлоо (где 200—300 тыс. солдат решали в течение одного-двух дней судьбы воюющих стран) были ничтожны по сравнению с битвами во время первой мировой войны. Одна битва в Шампани стоила французам и немцам больше жизней, чем франко-прусская война 1870—1871 гг., битва под Верденом потребовала большего количества жертв, чем обе Балканские войны 1911—1913 гг.[56]

По данным немецкого экономиста профессора Эрнста Шульце, стоимость первой мировой войны исчисляется цифрой 685,8 млрд. золотых марок, что в 11,5 раза превышает стоимость всех войн, ведшихся с 1793 по 1905 г. включительно, т. е. на протяжении 112 лет, из коих на войны приходится 57[57]. Чистые расходы на войну (т. е. не считая колоссальных убытков от разрушения промышленных и городских центров, железнодорожного и водного транспорта) составили около 230 млрд. золотых рублей, из коих на долю России приходится более 44 млрд. руб., или в 22—23 раза больше, чем расходы России на русско-японскую войну[58].

Если во время русско-японской войны ежедневные расходы России составляли 2,6 млн. руб., то во время первой мировой войны ежедневные расходы России составили 41,7 млн. руб. в 1916 г. и 58,4 млн. руб. в 1917 г.[59]

Государственные долги важнейших стран мира увеличились после первой мировой войны до 248 млрд. долл. против 44 млрд. долл. к началу 1914 г., или почти в 6 раз[60]. Внутренняя и внешняя задолженность Российского государства составила 80 млрд. руб., или две трети всего национального дохода. Если разделить эту сумму на количество населения, то на каждую душу пришелся бы 571 руб.

Война потребовала от своих участников не только людских, денежных и иных затрат, но и огромного количества железа, стали и чугуна, превращенного в пушки, снаряды, минометы, пулеметы, колючую проволоку и т. д.

  1. том, каких размеров достигло расходование в первую мировую войну металла, можно судить по следующим сравнительным данным:              если              при              знаменитом

сражении под Ватерлоо (1815 г.) было выпущено в течение дня только 9044 снаряда, то в войну 1914—1918 гг. их выпускалось в среднем каждый день около 500 тыс.[61] Далее, если в течение франко-прусской войны немцы израсходовали всего лишь 817 тыс. снарядов, а Япония и Россия за время русско-японской войны — 954 тыс. снарядов, то в течение первых двух лет войны 1914—1918 гг. одна лишь Россия израсходовала около 48,6 млн. снарядов[62], или почти в 50 раз больше, чем обе воевавшие стороны за время всей русско-японской войны (если же взять расходы артиллерийских снарядов одной только русской стороной, то их соотношение будет 100: 1).

Таким образом, даже на основании чисто количественного сопоставления расходов снарядов, не считая возросшего их веса в связи с массовым появлением дальнобойной и крупнокалиберной артиллерии, можно заключить, что на их производство расходовалось металла в течение каждого года первой мировой войны примерно в 100—120 раз больше, чем в русско-японскую войну. Производство же металла за последние 10 лет, предшествовавшие первой мировой войне, увеличилось в России всего лишь на 70—75 % [63]. Это значит, что возросший в 100 раз и более расход металла на снаряды покрывался не столько за счет абсолютного прироста производства металла, сколько за счет перераспределения его в пользу войны, в ущерб мирным отраслям народного хозяйства, получавшим металл в ничтожных коли- чествах и в последнюю очередь.

При годовой потребности железа и стали в 21,5 млй. пудов внутреннее производство способно было дать в конце 1916 г. только около 16 млн. пудов что недостаточно было не только для удовлетворения всего народ-* ного хозяйства, но и одной военной промышленности. Еще более тяжелым было положение с цветными металлами, потребность в которых возросла в 4 раза по сравнению с масштабами внутреннего производства. Между тем только на изготовление орудий, пулеметов и винтовок требовалось во время войны от 50 до 60% всей продукции черной металлургии, из коих на изготовление одних лишь снарядов уходило до 70—80%.

Первая мировая война явилась серьезным испытанием прочности военно-экономических потенциалов воюющих стран и прежде всего их промышленных потенциалов. Она не только подтвердила правильность марксистского тезиса о ведущей роли промышленности в хозяйственной и военной жизни страны, но и заставила пересмотреть устаревшую концепцию о том, будто войну можно вести за счет запасов, произведенных в мирное время. Как показал опыт войны, произведенных запасов, как бы они ни были велики, не может хватить на всю войну, тем более большую и затяжную. Этих запасов может хватить в лучшем случае лишь на короткий срок для начала боевых действий. Первая мировая война, проглотившая за несколько недель созданные в мирное время запасы боевых средств, предъявила к промышленности воевавших стран, в том числе и к русской промышленности, колоссальные требования на снабжение армии миллионами снарядов, десятками тысяч орудий, пулеметов, минометов, винтовок и т. д,

Для того чтобы удовлетворить растущую потребность армии в одних только снарядах, нужно было организовать в невиданных масштабах изготовление стальных снарядных корпусов, латунных гильз, снарядных трубок и взрывателей, требующих высокой точности обработки. Вместе с этим необходимо было развернуть производство огромного количества бездымного пороха и взрывчатых веществ, без которых нельзя было организовать производство артиллерийских снарядов. Развертывание этих производств в свою очередь нуждалось в гигантском расширении выработки специальной стали, прокатки латуни, изготовления азотной кислоты и других материалов. Это требовало в свою очередь строительства новых заводов, для оборудования которых необходимо было организовать производство новых станков, аппаратов, машин и т. д.

Для того чтобы справиться с решением только этого далеко не полного круга производственно-технических вопросов, нужно было иметь: во-первых, высокоразвитую военную промышленность, способную с первых же дней войны загрузить свои производственные мощности до пределов, удовлетворяющих основные потребности армии в средствах ведения войны, во-вторых, мощную гражданскую промышленность, заранее (т. е. еще до войны) подготовленную к быстрой перестройке на выпуск военной продукции в соответствии с профилем и технологическими возможностями каждого промышленного предприятия, получившего «мобилизационное задание».

Этого не имела царская Россия. Ее промышленность не только в производственно-техническом, но и в организационном отношении была подготовлена к войне хуже, чем промышленность других капиталистических стран, участвовавших в войне, не говоря уже о Германии, вступившей в эту войну с более совершенными техническими средствами, чем Россия.

«Технические средства противника, готовившегося к войне в течение 40 лет, оказались сильнее, чем в России»,— оправдывался бывший военный министр Сухомлинов в письме на имя Верховной следственной комиссии Временного правительства *. Конечно, длительная подготовка к войне, накопление технических средств для ее ведения имели свое значение. Но дело не только и не столько в этом, сколько в уровнях промышленного развития России и ее главного противника — кайзеровской Германии. Россия, как мы указывали выше, несмотря на значительный скачок, совершенный ею в области промышленного развития за последнюю четверть XIX и первые 10—13 лет XX столетия, продолжала все же по сравнению с передовыми западноевропейскими странами и, в частности, по сравнению с Германией оставаться невероятно, невиданно отсталой страной, особенно по уровню технической оснащенности промышленного производства и по размерам выпускаемой продукции в расчете на душу населения.

Но что же тормозило развитие русской промышленности, мешая ей подняться до уровня передовых капиталистических стран, до степени развитости их военнопромышленных потенциалов, с которыми они вступили в первую мировую войну? Причин можно найти немало, но главными из них являются, на наш взгляд, следующие:

Во-первых, наличие феодально-крепостнических пережитков в народном хозяйстве России и прежде всего в сельском хозяйстве, мешавших развитию капиталистической предприимчивости и вовлечению в промышленный оборот на основе перемещения капиталов огромных богатств земли и ее недр, находившихся в монопольной собственности помещиков, монастырей, представителей царской фамилии и т. д.

Во-вторых, недооценка роли промышленного фактора в укреплении военно-экономического потенциала страны правящими кругами России и их теоретическими оруженосцами (Блиох, Гулевич, Туган-Барановский, Струве, и др.), считавшими основой военно-экономической устойчивости России не высокоразвитую промышленность и прежде всего промышленность, изготовляющую средства производства, а отсталое земледелие, торговлю и деньги.

В-третьих, не в меру благосклонное отношение царского правительства к притоку иностранного капитала, сумевшего за сравнительно короткий промежуток времени подчинить своему влиянию важнейшие отрасли русской промышленности и направить их развитие не по пути повышения индустриального уровня России, а по пути закрепления за ней технико-экономической отсталости, по пути превращения ее в свой аграрно-сырьевой придаток, в объект хищнической эксплуатации ее природных богатств и живого человеческого труда.

Совокупность этих причин явилась главным источником, породившим экономическую и промышленную слабость России. Эта слабость особенно резко проявилась в годы войны, когда к отечественной промышленности были предъявлены со стороны армии и тыла такие требования, справиться с которыми она оказалась неспособной, несмотря на максимальное напряжение всего ее производственно-технического аппарата.

<< | >>
Источник: И.В. МАЕВСКИЙ. ЭКОНОМИКА РУССКОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ В УСЛОВИЯХ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ войны ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ Москва . 1957. 1957

Еще по теме ГЛАВА 1 РУССКАЯ ПРОМЫШЛЕННОСТЬ НАКАНУНЕ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ:

- Антимонопольное право - Бюджетна система України - Бюджетная система РФ - ВЭД РФ - Господарче право України - Государственное регулирование экономики России - Державне регулювання економіки в Україні - ЗЕД України - Инвестиции - Инновации - Инфляция - Информатика для экономистов - История экономики - История экономических учений - Коммерческая деятельность предприятия - Контроль и ревизия в России - Контроль і ревізія в Україні - Логистика - Макроэкономика - Математические методы в экономике - Международная экономика - Микроэкономика - Мировая экономика - Муніципальне та державне управління в Україні - Налоги и налогообложение - Организация производства - Основы экономики - Отраслевая экономика - Политическая экономия - Региональная экономика России - Стандартизация и управление качеством продукции - Страховая деятельность - Теория управления экономическими системами - Товароведение - Управление инновациями - Философия экономики - Ценообразование - Эконометрика - Экономика и управление народным хозяйством - Экономика отрасли - Экономика предприятий - Экономика природопользования - Экономика регионов - Экономика труда - Экономическая география - Экономическая история - Экономическая статистика - Экономическая теория - Экономический анализ -