<<
>>

РОЖДЕНИЕ НЭПа И «ЛИГА НАБЛЮДАТЕЛЕЙ»

В 1917 году, накануне Октябрьской революции, Ленин утверждал, что когда власть попадет в их руки, даже 240000 коммунистов, составлявших тогда ленинскую партию, справятся со всеми вопросами, выдвинутыми социалистической революцией, сумеют управлять страною.

Довольно скоро он убедился, что его расчеты ложны и для строительства им задуманного нового социально-экономического строя нужных людей крайне мало, почти не было. Это убеждение, укрепившись у Ленина в 1919 году, не оставляло его вплоть до смерти. О том говорят последние его статьи, написанные в январе 1923 года. Указывая на повсеместное неумение вести дело, «быть настоящими организаторами и администраторами», жалуясь на царящее отсутствие культуры, Ленин искал повсюду нужных ему людей, в том числе среди прежних своих знакомых, особенно тех, кто когда-то принадлежал к большевистской партии, но потом от нее отошел.

Нужно думать, что по этой причине (Ленин знал меня с 1904 г.) он дважды, в 1919 и 1920 годах, осведомлялся, что' я делаю, в каком учреждении служу, а если не служу, каковы тому причины. Оба раза, когда мне передавали вопросы Ленина, я отвечал, что, будучи больным, не могу брать на себя даже небольшую работу. Хотя я действительно в то время болел, все-таки не в этом была основная причина моего нежелания служить, работать по-настоящему, а не заниматься мимикрией, каким-то подобием работы, к которым прибегали мы все, чтобы иметь право на продовольственную карточку и не числиться паразитами и буржуями.

В период, названный потом «эпохой военного коммунизма» (1918—1920 годы), я чувствовал, что никак не могу ужиться с устанавливаемым тогда строем. И главной причиной бегства, уклонения от службы, был все- таки не террор, а самое существо этого строя. Я считал его нежизненным, искусственным, придуманным, неспо собным длительно существовать, противоречащим всему тому, что я считал элементарными законами социологии, экономики, психологии.

Чтобы жить не служа, я с горечью предпочитал по частям ликвидировать свою библиотеку — три тысячи с лишком книг, собиравшихся в течение многих лет. Так, в обмен на два пуда муки, пошли 84 тома «Энциклопедического словаря», изданного Брокгаузом и Эфроном, в нормальное время стоящего более чем 250 пудов муки. За какую-то ничтожную цену было продано и мое собрание очень ценных и редких книг по византологии, и в том числе сочинения «отцов церкви» — Григория Богослова, Василия Великого, Афанасия Великого, Иоанна Дамаскина и пр. Эту литературу, в руки марксистов обычно не попадающую, но для меня необходимую при писании книги о византийском комплексе в русской национальной мысли, купил у меня Университет народов Востока, учреждение, в котором уже тогда выращивались будущие коммунистические правители Китая, Кореи, Монголии, Индокитая. «Отцы церкви», вероятно, там понадобились для доказательства тезиса «религия — опиум для народа», а этот лозунг был тогда всюду расклеен в Москве.

В течение первых лет Советской власти я делал все для меня доступное, чтобы этой власти не служить. Что же побудило меня, освободившись от этой психологии, в 1922 году кинуться в работу? Именно кинуться, отдаться ей с увлечением, поступить на службу в Высший Совет Народного Хозяйства (ВСНХ), в его печатный орган «Торгово-промышленную газету». Если бы такая метаморфоза была бы частным случаем, моим личным казусом, о ней не стоило бы и говорить. Но в том-то и дело, что это не частный случай, а нечто, что одновременно со мною, правильнее сказать, даже несколько раньше меня, произошло с довольно значительной частью российской интеллигенции: с беспартийными специалистами, людьми, прежде находившимися в рядах кадетской партии, в партии социал-демократов-меныпевиков и в партии социалистов-революционеров.

Эволюция этой части русской интеллигенции, окончившаяся для нее великой трагедией, абсолютно не нашла себе освещения в большевистской литературе, в написанной ими истории, а в том, что о ней писали не- болыпевики, видно и незнание, и недостаточный учет многих важнейших фактов.

Совершенно в тени остался такой важный факт, что в тесной связи с происшедшей метаморфозой у указанной части российской интеллигенции и с развернутой ею работой находятся очень большие успехи, достигнутые в 1922—1928 гг. в советском национализированном хозяйстве.

Внимания заслуживает и другой факт. В 1921 ив 1922 г. Советское правительство производило массовые высылки за границу нежелательной для него части интеллигенции. Правительство Ленина этим отличалось от правительства Сталина, предпочитавшего неугодных ему лиц расстреливать или морить в концентрационных лагерях. Отличие от «эпохи Сталина» было в том, что тогда можно было легко перебраться за границу. Это делалось через Кавказ, а больше всего через границы Финляндии, Эстонии, Латвии, Польши, через которые и эмигрировало довольно значительное число интеллигентов. И вот именно в это время, когда происходил усиленный уход части интеллигенции за границу, в форме как насильственной, так и добровольной высылки, другая часть этой интеллигенции с большим подъемом принималась за работу в разных областях советского аппарата. Это происходило не из-под палки, а добровольно, и указываемая мною интеллигенция ни в коей мере не принадлежала к разряду лиц, «примазавшихся» к коммунистической партии, о которых с такой ненавистью говорил Ленин в статье о «Чистке партии», помещенной в сентябре 1921 г. в «Правде». Например, в том слое социал-демократов-меныпевиков, о котором я буду говорить, ни один человек в коммунистическую партию не вступил, тем не менее взгляды этих меньшевиков и их психология разошлись в значительном числе пунктов со взглядами и психологией тех, оказавшихся за рубежом, в эмиграции, меньшевиков, которые с 1921 г. начали издавать «Социалистический Вестник». Произошло некое политико-психологическое расщепление интеллигенции, отчасти нашедшее себе место и среди социали- стов-революционеров, и даже кадетов.

Какие же мотивы, какого рода идеи, взгляды, выводя из состояния охватывавшего ее анабиоза, толкнули интеллигенцию принять самое активнейшее участие в советском строительстве? Еще раз скажу — в обширной литературе всего мира, посвященной этому периоду советской истории, в сущности нет анализа этого факта.

Поведение значительной общественной группы так и не нашло себе освещения в написанной истории 1917—1928 гг. Делая опыт устранения этого пробела, я буду ссылаться на один документ, сведения о котором никогда не появлялись в печати, хотя он мне представляется очень важным, потому что в нем ясно отражены идеологические мотивы, психология, ошибки, иллюзии и оптимистическая вера именно той части интеллигенции, которая, как я сказал, бросилась принимать самое активное участие в советском строительстве. Происхождение его таково. В Москве, с декабря 1922 года, существовал кружок интеллигентов из восьми человек, к которым иногда присоединялся девятый. Семь из них по своему основному воззрению были меньшевиками, двое остальных к ним близко примыкали. Кроме меня, никто из этого кружка за границу не попал. Один из членов этого кружка, по дошедшим за границу сведениям, был расстрелян в 1937 или 1938 г.; два других были куда-то сосланы, о них нет и не поступало никаких известий; четвертый подвергся многолетнему тюремному заключению, жив ли он сейчас — неизвестно; двое умерли естественной смертью; двое, возможно, еще живы и до сих пор. Вполне понятная боязнь им повредить обязывает меня не называть вообще имен членов этого кружка*.

Эти лица, будучи во многих отношениях типичными представителями русской интеллигенции, занимали в довоенное время видное общественное положение, и с ними во время НЭПа весьма считалось советское правительство. Некоторые из них занимали важное место в советском хозяйстве. Начав свои собрания в самом конце 1922 г., они особенно часто их вели в 1923, 1924, 1925 гг. С 1926 г. эти собрания стали реже и почти прекратились в 1927 г. Так как первые собрания имели целью поделиться информацией, наблюдениями над тем, что происходит в/стране, сообщить свои впечатления от встреч с лицами из правительствующей среды, один из участников кружка в шуточной форме назвал кружок «Лигой наблюдателей» или как, тоже в шуточной форме, его определил другой участник, «Лигою объективных наблюдателей». Такое название наших собраний, могу-

Опасение Валентинова огласить имена членов «Лиги наблюдателей» относится к 1956 г., когда он писал свои воспоминания. С тех пор прошло 14 лет, и вдова Валентинова решила (в феврале 1970 г.), что опасность миновала, что «наверное никого из них нет в живых». По этой причине было решено огласить имена членов этого кружка в виде приложения к концу книги. (Прим. первого ред.) щее при телефонных разговорах или при назначении дня собрания привлечь к себе совсем нежелательное внимание ГПУ, было потом отброшено. Его никогда больше не употребляли, но в моем изложении я его все-таки удержу, что позволит избегать ненужных повторений и делать, уже без дополнительных объяснений, о каком кружке идет речь, ссылки на взгляды и на поведение членов этого кружка.

В 1923 году один из его участников сделал небольшой доклад о том, как жизнь разгромила провозглашенные Лениным в 1917—1918 гг. идеи, привела к НЭП (Новой Экономической Политике) и этот отход от утопизма к реалистической политике дал право оптимистически смотреть на ближайшее хозяйственное развитие России. Этот доклад в «Лиге наблюдателей» в январе и феврале 1923 г. подвергся в течение нескольких собраний всестороннему рассмотрению, был развит, получил ряд важных дополнений и, в конце концов, стал выражением взглядов всего кружка.

Главнейшее внимание было отведено возможно более точному определению именно основных специфических идей Октябрьской революции, причем в учет брались не только идеи, бросавшиеся Лениным в 1918 — 1920 гг., но и другие, формулированные до Октябрьской революции и служившие в качестве важных теоретических импульсов к этой революции. Составленный таким образом доклад, памятка, меморандум под заглавием «Судьба основных идей Октябрьской революции» был переписан на пишущей машинке и занял около 38 страниц. Так как каждый из членов кружка вкладывал в памятку свои дополнения — то, что ему казалось нужным отметить, записать (а какой-либо общей редакции, обрабатывающей записи, не было), доклад в целом не был хорошо смонтированным произведением: одни части его были подробно развиты, другие гораздо менее. Этого доклада у меня нет, но я постараюсь дать о нем, насколько это возможно, точное и полное представление, что мне кажется важным, так как записанные в нем мысли и выводы были характерны не только для восьми членов «Лиги наблюдателей», но и для большого слоя русской интеллигенции.

Конечно, если к докладу «Лиги наблюдателей» подойти с тем знанием СССР, которое мы имеем в 1956 году, несомненно бросится в глаза и слабость его анализа, и неумеренный оптимизм его выводов. Но нужно брать этот документ таким, каким он был в его подлинном виде, а не в виде приукрашенном или исправленном позднейшими знаниями и наблюдениями. Впрочем, должен сознаться, что, излагая документ, я иногда никак не мог удержаться от критических замечаний, которые тогда, в 1923 году, я сделать не мог бы: настроение и знание сейчас и тогда несоизмеримы. Главнейшую часть доклада составляли цитаты, взятые из сочинений, статей и речей Ленина — творца и мозга революции. Суть доклада в том и состояла, чтобы, пользуясь именно этими цитатами, показать, как особый сорт идей, с которыми выступила Октябрьская революция, был к началу 1923 г. (время составления доклада) замещен другими идеями. Разумеется, я не могу поручиться, что в своем изложении привожу именно те самые цитаты из Ленина, которые были в докладе. Ряд цитат у меня выпадает уже потому, что я даю сокращенное изложение памятки, но за точность всего остального, за верную передачу «духа» доклада могу поручиться. Критикуемые идеи я представляю в порядке, в каком они излагались в докладе, но некоторых из идей, помещенных в самом конце доклада (о концессиях, о фабрике и заводе как основной ячейке государства и избирательной единице), я не привожу: они были вставлены в доклад большим юристом — членом нашего кружка, но в такой специально-юридической форме, которую мне передать трудно; эта форма была мне и тогда и до сих пор осталась чужда.

Итак, вот каковы «Основные идеи Октябрьской революции», которые, по убеждению «Лиги наблюдателей», жизнь разбила и отказалась принять.

ПЕРВАЯ ИДЕЯ.

Призывая к Октябрьской революции и считая, что она на всех парах «должна понестись к социализму», Ленин писал:

«Империалистическая война есть канун социалистической революции. Социализм смотрит на нас через все окна современного капитализма».

зз

Чем же он мотивировал готовность современного общества перейти к социализму? Ленин утверждал, что всемирный капитализм дошел (к 1917 г.) до ступени империализма, того состояния хозяйства, когда монополистические союзы капиталистов — синдикаты, картели, тресты — получили решающее значение, а банковский капитал громадной концентрации слился с промышленным. «Империалистическая война из-за господства над миром,

2 НЭП и кризис партии

из-за рынков для банковского капитала, из-за удушения малых и слабых народностей неизбежна при таком положении дела». Именно так началась империалистическая война 1914 года. Происходящая «смена свободной конкуренции монополистическим капитализмом, подготовка банками и союзами капиталистов аппарата для общественного регулирования процесса производства и распределения продуктов, гнет синдикатов над рабочим классом, рост дороговизны, ужасы, бедствия, разорение, порождаемые войною, делают из ныне достигнутой ступени развития эру пролетарской, социалистической революции».

Что нужно для построения социализма? Диктатура пролетариата, захват капиталистических монополий рабочим классом, ибо «социализм есть не что иное, как государственно-капиталистическая монополия, обращенная на пользу всего народа и постольку переставшая быть капиталистической монополией»*.

«Монополистический капитализм есть полнейшая материальная подготовка социализма, преддверие его, та ступенька исторической лестницы, между которой и ступенькой, называемой социализмом, никаких промежуточных ступеней нет».

Накануне Октябрьской революции эти мысли Ленин развивал в ряде статей, в том числе в статье о «Грозящей катастрофе и как с нею бороться». Обоснование их он дал в книге «Об империализме, как о новейшем этапе капитализма», написанной в 1916 году и напечатанной после Октябрьской революции. По ряду мотивов участники «Лиги наблюдателей» решили не входить в анализ и оценку книги Ленина, не ставить вопроса: верно ли он изобразил предвоенное положение капитализма за границей. Они сосредоточили свое внимание на другом вопросе: применима ли теория Ленина к России, если даже допустить, что она верна для ряда главнейших стран Западной Европы и Америки? Можно ли считать, что Россия к 1917 г., подобно другим странам зрелого капитализма, вошла в стадию монополистического капитализма и на этом основании готова к социалистической революции. Отвечая на это утвердительно, Ленин в доказательство ссылался на существовавшие в России

•Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 21. С. 187. Подчеркнуто Лениным. Ссылки на произведения Ленина сверены большей частью по третьему изданию сочинений Ленина. Отступления от этого правила отмечены в соответствующих примечаниях. (Прим. первого ред.) «Продуголь» (синдикат по продаже угля), «Продамета» (синдикат по продаже металла) и на сахарный синдикат по его словам, свидетельствующие воочию о «перерастании монополистического капитализма в государственно-монополистический капитализм»*. Кроме этих трех синдикатов, Ленин не привел никаких других аргументов, что хозяйственная база России состоит из предприятий монополистического капитализма и по этому самому и в ней социализм смотрит или может смотреть из всех окон. В числе членов нашего кружка было лицо, специально изучавшее и превосходно знавшее положение промышленных синдикатов России, их значение и вес в общем хозяйстве страны. И это лицо показало полную необоснованность аргументов Ленина. Лучшим доказательством, что его ссылка на три указанные синдиката была придуманной, притянутой за уши, искусственной аналогией, служит тот факт, что упоминания об этих синдикатах совершенно нет у Ленина после Октябрьской революции. В хаосе разгромленной хозяйственной жизни эти синдикаты бесследно исчезают и базой для начавших с 1921 года строиться трестов и синдикатов ни в малейшей степени не являются. Более того, опровергая самого себя, Ленин обрушивался на тех, кто не понимает, что «никакой материальной базы для социализма в России нет». «Мы слабы и глупы, мы боимся посмотреть прямо в лицо низкой истине». «Посмотрите на карту РСФСР — на необъятных пространствах, на которых уместились бы десятки громадных культурных государств, царит дикость и полудикость и самая настоящая дикость. Мыслимо ли осуществление непосредственного перехода от этого преобладающего в России состояния к социализму... Неужели не ясно, что в материальном, экономическом и производственном смысле мы еще в преддверии социализма не находимся**.

Подводя итог всем заявлениям Ленина на эту тему, «Лига наблюдателей» пришла к выводу, что его ссылка на три синдиката, не имея за собой никакой объективной опоры, была субъективно ему нужна как самогипноз, как некоторое теоретическое (фактически — ложное и лживое) укрепление его жажды толкнуть страну «делать социалистическую революцию».

‘Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 21. С. 186. ** Цитировано по памяти. (Прим. первого ред.)

ВТОРАЯ ИДЕЯ. Ленин утверждал, что в эпоху империализма и монополистического капитализма происходит сращение банковского капитала с промышленным:

«Банки — это крупные центры современного капиталистического хозяйства. Тут собираются неслыханные богатства, здесь нерв всей капиталистической жизни. Без крупных банков социализм неосуществим. Крупные банки есть тот государственный аппарат, который нам нужен для осуществления социализма... Единый крупнейший из крупнейших Государственный банк с отделениями в каждой волости, при каждой фабрике — это уже девять десятых социалистического аппарата. Это — общегосударственное счетоводство, и общегосударственный учет производства и распределения продуктов, это, так сказать, нечто вроде скелета социалистического общества»*.

Все эти мысли были введены в программу, написанную Лениным и принятую партией на съезде в 1919 году.

Планы Ленина относительно Еосударственного банка, отделения которого якобы должны быть «при каждой фабрике» и таким образом составить «девять десятых социалистического аппарата», «Лига наблюдателей» считала фантастическими, невежественными, детски наивными. Лансируя эту идею, Ленин преследовал ту же цель, что и в пропаганде о якобы охватившем Россию монополистическом капитализме. Здесь был все тот же призыв не бояться «нестись на всех парах к социализму», так как в России для этого есть предпосылки, существует такое важное учреждение, как Еосударственный банк, и, захватив его (как о том и учил Маркс), можно через него сложить «скелет социалистического общества». По указу Ленина были национализированы все частные банки, городские и губернские кредитные общества, Московский кооперативный банк, сберегательные кассы. Все их функции были сосредоточены в едином Народном банке. Идея Ленина о крупнейшем из крупнейших Ео- сударственном банке полностью осуществилась, но никаких «неслыханных богатств», с помощью которых можно строить здание социализма, она не дала. Денежные средства, «денежные знаки», как говорили тогда, дает только печатный станок, в сумасшедшем масштабе ведущаяся эмиссия, и эти денежные знаки распределяются в хозяйстве вроде хлеба по карточкам по ассигновкам Народного комиссариата финансов. Никаких банковских операций, никакого кредитования и финансирования измышленный Лениным Банк не осуществлял. Он был просто не нужен, и декретом Совнаркома от 19 января 1920 года сей Банк упраздняется. Когда наступает НЭП, в 1921 году снова учреждается Государственный банк, потом Промышленный банк, Сельскохозяйственный банк, Кооперативный банк, Электрокредит, Коммерческий банк и т. д. Но образование и функционирование этих банков совершалось по всем правилам самой обыденной капиталистической ортодоксии и не имело ничего общего с фантастической теорией об Едином банке-Ле- виафане, изобретенном в революционном хмелю. Эту надуманную идейку жизнь раздавила. Выступая 19 октября 1921 года на московской губернской партийной конференции, Ленин обмолвился следующей фразой: «О Государственном банке у нас в конце 1917 г. было написано весьма достаточно вещей, оказавшихся в достаточной степени только исписанной бумагой». Ленин не указал, что именно он-то и был творцом этой зря исписанной бумаги.

ТРЕТЬЯ ИДЕЯ. В статье «Удержат ли большевики государственную власть?», появившейся за две недели до Октябрьской революции, Ленин, без всякого колебания решая положительно этот вопрос, пояснял:

«У нас есть «чудесное средство» сразу, одним ударом удесятерить наш государственный аппарат, средство, которым ни одно капиталистическое государство никогда не располагало и располагать не может Это чудесное дело — привлечение трудящихся, привлечение бедноты к повседневной работе управления государством»*.

«Мы требуем, чтобы обучение делу государственного управления велось сознательными рабочими и солдатами и чтобы... к обучению этому делу начали немедленно привлекать всех трудящихся, всю бедноту... Мы сможем сразу привлечь в государственный аппарат миллионов десять, если не двадцать человек, аппарат невиданный ни в одном капиталистическом обществе»*. Указывая на черты государственного аппарата в социалистическом обществе, которое он хотел видеть установившимся не только в России, а повсюду в мире, Ленин в книге «Государство и революция» писал:

«Капиталистическая культура создала крупное производство, фабрики, железные дороги, почту, телефон и пр. и на этой базе громадное большинство функций старой государственной власти так упростилось, может быть сведено к таким простейшим операциям регистрации, записи, проверки, что эти функции станут вполне доступными всем грамотным людям»**.

К выполнению государственных функций может быть привлечено «поголовно все население», и «эти функции вполне можно будет выполнять за обычную «заработную плату рабочего», что можно (и должно) отнять у этих функций всякую тень чего-либо привилегированного, «начальственного»***. У нас, восклицал позднее Ленин, не будет полиции, не будет особой военной касты, у нас нет иного аппарата, кроме сознательного объединения рабочих. Видя в почте образец социалистического хозяйства, Ленин писал:

«Все народное хозяйство, организованное как почта, с тем, чтобы техники, надсмотрщики, бухгалтеры... получали жалование не выше «заработной платы рабочего», под контролем и руководством вооруженного пролетариата — вот наша ближайшая цель»****.

«Все общество будет одной конторой и одной фабрикой с равенством труда и равенством платы»*****. «При социализме все будут управлять по очереди и быстро привыкнут к тому, чтобы никто не управлял».

Бессмысленность этой идеи, держа которую в голове Ленин начинал Октябрьскую революцию, ему стала, конечно, ясна в первый же год его правления. Члены

•Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 34. С. 315—316. "Ленин В. И. Т. 21. (III издание). С. 399. Курсив автора.

*** Там же.

**** Там же. С. 404.

***** Там же. С. 440. (Прим. первого ред.) «Лиги наблюдателей», составляя свой меморандум, не сочли даже нужным доказывать, что нельзя управлять государством и хозяйством «всем по очереди». Вместо этого был поставлен другой вопрос: чем объяснить появление ленинской идеи — демагогией или наивным невежеством человека, постоянно находившегося в подполье и потому совершенно незнакомого с жизнью? Часть нашего кружка была склонна видеть в теории Ленина только демагогию, но тот член кружка, которого я назову «Кассандрой»[*], язвительно заметил, что дело тут не в сознательной демагогии, а в полной непродуманно- сти взглядов, идей, постулатов, составляющих основу не только ленинского, а всего социалистического мировоззрения. Члены «Лиги наблюдателей» считали себя социалистами, и замечание «Кассандры» им было неприятно. Они видели в нем отшатывание от социализма, реакцию на искажающий социализм большевистский эксперимент. Но замечание «Кассандры» было правильно. Члены «Лиги наблюдателей», подобно социалистам всех других стран, ясного представления о том, чем может быть реально в жизни социализм, конечно, не имели. В 1923 году никто из них не представлял себе, что, еще до «наступления социализма», в жизнь может быть проведено, например, социальное законодательство такого рода, которое ныне существует в Англии и во Франции.

ЧЕТВЕРТАЯ ИДЕЯ. «Мы все берем на учет, все национализируем»,— с чувством удовлетворения и гордости восклицал Ленин в 1918 году. Тогда действительно шла сплошная национализация всего, что попадало под руку. Национализировались не только крупные предприятия «монополистического капитализма», а и самые мелкие. Два члена «Лиги наблюдателей», большие знатоки статистики, на одном/из наших собраний дали цифры бессмысленно национализированных крошечных предприятий, с двумя или одним рабочим, и ярко нарисовали картину их гибели и также и всего ремесла. Лишь в 1921 г. Ленин признал, что «мы наэкспроприировали много больше того, чем сумели учесть, контролировать, управлять»[†].

«Мы очень много погрешили, слишком далеко зашли по пути национализации торговли и промышленности, по пути закрытия местного оборота. В этом отношении нами было сделано много просто ошибочного, и было бы величайшим преступлением здесь не видеть и не понимать того, что мы меры не соблюли, не знати, как ее соблюсти. Факт несомненный, и его не скрывать в агитации и пропаганде, что мы зашли дальше, чем это теоретически и политически было необходимо».

Нужно, замечал Ленин, дать некоторую свободу кустарной промышленности, ремеслу, отдать в аренду и возвратить владельцам небольшие предприятия. Все должно быть пущено в ход, чтобы оживить омертвевшую хозяйственную жизнь. «Это будет лучше, чем думать о чистоте коммунизма». Допущением, что наряду с национализированной крупной промышленностью может существовать частный сектор из предприятий мелкой промышленности, вносилась важная поправка в традиционную, постоянно всеми повторяемую формулу, гласящую, что социализм требует «социализации всех средств и орудий производства». Констатируя огромное оживление хозяйственной жизни, принесенное быстро создавшимися новыми и восстановленными старыми мелкими промышленными предприятиями,— а в первую очередь появились хлебопекарни,— «Лига наблюдателей» (речь идет о начале 1923 г.) полагала, что их значение в экономике должно быть теперь твердо усвоено и поэтому не будет иметь места вторичная попытка уничтожения таких предприятий, тем более что они ничем не угрожают положению национализированной промышленности. В этой области, как и в других, убеждение нашего кружка было в дальнейшем опрокинуто. В эпоху царства Сталина все частные промышленные предприятия были уничтожены, а кустари и ремесленники насильно кооперированы, вернее сказать, огосударствлении.

ПЯТАЯ ИДЕЯ. Октябрьская революция, национализируя всю землю, передала значительную часть помещичьей и частновладельческой земли в руки крестьян для ведения на них хозяйства так, как они того хотят. Но Ленин немедленно заявил, что «дележка земли хороша лишь для начала. Этого недостаточно. Выход только в общественной обработке земли. Коммуны, артельная обработка, товарищества крестьян — вот где спасение от невыгод мелкого хозяйства». «Общественная обработка земли, дело в деревне самое трудное, но в то же время и самое важное, без которого освобождение трудящихся быть не может».

Чтобы организовать в сельском хозяйстве коллективные хозяйства (колхозы), декрет 11 июня 1918 г. образует в деревне комитеты бедноты (комбеды)[‡]. На них возложена миссия обуздать спекуляцию кулаков и выть к активной политической жизни те слои деревни, которые способны проводить задачи пролетарской социалистической революции. Ленин требовал, чтобы комбеды «покрыли всю страну». Их деятельности он придавал огромнейшее значение. С образованием комитетов бедноты «мы от социализма неустроенного переходим к истинному социализму». Благодаря комитетам бедноты «мы перешли ту грань, которая отделяет буржуазную революцию от социалистической. Один переход всех фабрик в руки пролетарского государства не в состоянии был бы закрепить и создать основы социалистического общества, если бы в деревне мы не создали себе не общекрестьянской, а действительно пролетарской опоры... Нами теперь сделан величайший шаг к социалистической революции в деревне. Деревенская беднота, сплачиваясь со своими вождями, с городскими рабочими, дает только теперь окончательный и прочный фундамент для действительно социалистического строя. Только теперь образуются те хозяйства, которые планомерно стремятся к общественной обработке земли в крупном размере. Вот величайший переворот, который привел нас к социализму в деревне. С образованием комитетов деревенской бедноты только теперь социализм перестал быть фразой и становится живым делом». «Наша революция подошла вплотную конкретно, практически,— и в этом ее неистребимая заслуга,— к задачам осуществления социализма». «Идемте в последний и решительный бой. Бой против кулаков мы называем последним решительным боем»[§].

Если комитеты бедноты привели к созданию социализма в деревне и он перестал быть фразой, тогда почему декретом 23 ноября 1918 года, т. е. через пять месяцев после их образования, эти строящие социализм чудесные комитеты бедноты Лениным упраздняются? Просто потому,— и мы, жившие тогда в СССР, это прекрасно знали,— комитеты бедноты строили не социализм, а, получив поддержку власти, занимались самым беззастенчивым, разбойничьим грабежом своих соседей по селу. Лично мне деятельность комитетов бедноты была особенно хорошо известна, так как, например, в Тамбовской губернии во главе комитетов бедноты стоял двоюродный брат моей жены, бывший помещик, превратившийся после Октябрьской революции в яростного и безумного коммуниста.

Узнав и поняв, чем в действительности были комитеты бедноты, Ленин с 1919 г. в духе свойственных ему резких импрессионистских поворотов выбрасывает свои прежние заявления и отказывается от мысли, что нужно проводить в деревне строительство колхозов:

«Вопрос о колхозах не стоит как очередной. Надо опереться на единоличного крестьянина. Он таков и в ближайшее время иным не будет, мечтать о переходе к социализму не приходится. Крестьяне социалистами не являются. Строить наши социалистические планы так, как если бы они были социалистами, значит строить на песке, значит не научиться проводить наши начинания в соответствии с той нищей, убогой действительностью, в которой мы находимся. Опыт коллективных хозяйств только показывает, как не надо хозяйничать. Крестьяне — мелкие хозяева, и никакие коллективы, колхозы, коммуны раньше чем через долгий и долгий ряд лет переделать этого не могут. Мелкое производство никакими декретами перевести в крупное нельзя. Нужно постепенно основывать социалистическое общество. Дело переработки мелкого земледельца, всей его психологии и навыков, есть дело, требующее поколений. Такое дело может исчисляться не менее чем десятилетиями. Мелкобуржуазной стихии, мелких хозяйчиков гораздо больше, чем нас. Они сильнее, чем социалистическое хозяйственное производство. Пока мы живем в мелко-крестьянской стране, для капитализма в России есть более прочная экономическая база, чем для коммунизма».

На основании этих деклараций Ленина «Лига наблюдателей» пришла к выводу, что эксперимент с комитетами бедноты больше уже не повторится и хозяйственное развитие деревни не пойдет по руслу искусственной, насильственной коллективизации, в которую ее ввергали в течение 1918 года.

Приходится и в этом случае констатировать полную ошибочность прогноза «Лиги наблюдателей». Уже через пять лет (в 1928 г.) ее участники могли наблюдать явные признаки, что деревню возвращают во времена военного коммунизма, а в 1930 г. варварски и полностью коллективизируют, сгоняя в террористически и насильственно создаваемые колхозы.

ШЕСТАЯ ИДЕЯ. Новая программа, написанная Лениным и принятая VHI съездом партии в марте 1919 года, требовала:

«неуклонно продолжать замену торговли планомерным, организованным в общегосударственном масштабе распределением продуктов. Целью является организация всего населения в единую сеть потребительных коммун, способных... распределять все необходимые продукты, строго централизуя весь распределительный аппарат»*.

«Наша предыдущая экономическая политика,— пояснял Ленин в 1921 г.,— предполагала, что произойдет непосредственный переход от старой русской экономики к государственному производству и распределению на коммунистических началах»**. Этот переход должен быть сделан «велениями пролетарского государства». «При оценке возможного развития мы исходили, я даже не помню исключений, из предположений, не всегда, может быть, открыто выраженных, но всегда молчаливо подразумеваемых, о непосредственном переходе к социалистическому строительству»***. Значит, уничтожение свободной торговли, закрытие базаров, распределение продуктов по карточкам в строго централизованном порядке,— должно объясняться не только тем, что во время гражданской войны, при падении производства и отсутствии товаров, карточная система была лучшим способом обеспечить население от голода. К подобным мерам ведь прибегали все страны Европы во время войны. В противоположность им, Ленин и его партия видели в этой системе не временную меру, вызванную тяжелыми обстоятельствами, а нечто гораздо большее: то, что дол-

У111 съезд РКП (б). Стенографический отчет. Москва, 1919. С. 351. Курсив автора.

** Л е и и и В. И. Соч. X + VII, 37—38. Курсив автора.

Цитата близко подходит к тому, что Ленин сказал 6 ноября г. (т. 27. С. 29). Автор, очевидно, не имел источника под рукой и цитировал по памяти. (Прим. первого ред.)

жно существовать и позднее при избытке товаров и продуктов и быть характерной и основной частью социалистического и коммунистического строя. По глубокому убеждению Ленина, внушенному главным образом Марксом, такой строй не может быть построен на товарном производстве и торговле, ибо это база капитализма. Государство должно не торговать, а распределять продукты и товары, Ленин не хотел допустить торговли. «Свободная торговля — это поворот назад к господству и всевластию капиталистов. Мы не хотим и не пойдем назад». При свободной торговле «капиталисты могут вернуться в Россию и стать более сильными, чем мы». Но к весне 1921 г. недовольство существующей и ничего не дающей системой распределения достигло крайней степени. Открытия базаров, свободы торговли требовали повсеместно бунтующие крестьяне, и тот же лозунг был на устах восставших матросов Кронштадта. Чувствуя, что атмосфера опасно накаляется, Ленин выбросил из багажа Октябрьской революции еще одну из ее основных идей и пошел на «свободу оборота». Мотивируя необходимость НЭП, Ленин на X съезде партии говорил:

«Пытаться запереть совершенно всякое развитие частного, негосударственного обмена, то есть торговли, то есть капитализма,— было бы глупостью и самоубийством той партии, которая испробовала бы такую политику. Глупостью — ибо эта политика экономически невозможна; самоубийством,— ибо партии, пробующие подобную политику, терпят неминуемый крах. Не того надо бояться, что мелкая буржуазия и мелкий капитал вырастут. Надо бояться того, что слишком долго продолжается состояние крайнего голода, нужды, недостатка продуктов. Конечно, свобода торговли означает рост капитализма. Из этого никак вывернуться нельзя, и кто вздумает вывертываться и отмахиваться, тот только тешит себя словами. Можно ли до известной степени восстановить свободу торговли, свободу капитализма для мелких земледельцев, не подрывая этим корней политической власти пролетариата?— Можно, ибо вопрос в мере»[**].

Боязнь недовольства крестьян, их восстаний против

"пролетарской диктатуры» толкает Ленина произнести на XI съезде партии в марте 1922 года следующие слова:

«Гвоздь вопроса в том, чтобы мы поняли, что тот капитализм, который мы можем и должны допустить необходим для широкого крестьянства и частного капитала, который должен торговать так, чтобы удовлетворить нужды крестьянства. Необходимо поставить дело так, чтобы обычный ход капиталистического хозяйства и капиталистического оборота был возможен, ибо это нужно народу, без этого жить нельзя»[††].

Весь абзац нашего меморандума, посвященный «шестой идее», был переполнен многочисленными цитатами из речей Ленина о свободе торговли. При анализе и критике их в «Лиге наблюдателей» возник большой спор: можно ли и правильно ли, как это делал Ленин, в замене торговлей системы распределения товаров и продуктов видеть возвращение к капитализму? Этого вопроса придется касаться дальше в связи с моим письмом к Ленину.

СЕДЬМАЯ ИДЕЯ. Социализм всегда и во всех его видах (марксистском и всяком ином) считал отсутствие денежной системы основным признаком социалистического строя. Раз при социализме уничтожались товарное производство, товарное обращение, торговля и заменялись «планомерным распределением» продуктов и товаров, деньги становились ненужными. Они, как учили теоретики социализма, могли быть заменены простым свидетельством о числе проработанных часов, дающим право на получение соответствующего количества продуктов. В согласии с этим, составленная Лениным и, как уже сказано, принятая в марте 1919 г. программа партии указывала, что

«опираясь на национализацию банков, российская коммунистическая партия стремится к проведению мер, расширяющих область безденежного расчета и подготовляющих уничтожение денег:              обя

зательное держание денег в Народном Банке; введение бюджетных книжек, замена денег чеками, краткосрочными билетами на право получения продуктов и т. п.»**.

Придя к власти, большевизм не уничтожил денег но, дав им презрительное название «денежные знаки» фабриковал их в таком количестве, что они потеряли всякую покупательную силу. Центры и главки, управлявшие промышленностью, вели свои операции без участия денежных знаков. Был установлен бесплатный безденежный отпуск населению продовольственных продуктов, предметов широкого потребления, отменена плата за почтово-телеграфные услуги, за жилье, топливо, коммунальные услуги. В освобожденной, как писали советские газеты, от «власти денег» стране, с омертвелым и разоренным хозяйством население погибало от холода и голода (в 1921 г., по официальным данным, 3 миллиона душ умерло от голода) и требовало от правительства изменения его политики. Вместо «разверстки», отнимавшей у крестьян весь их хлеб, сырье, фураж, был введен более легкий продовольственный налог, оставлявший в распоряжении деревни некоторое количество продуктов. В начале НЭП правительство не позволяло крестьянам продавать за деньги их излишки продовольствия, а только обменивать их на товары и только в пределах местного рынка. Продолжая неуклонно проводить политику уничтожения денег, оно допускало лишь безденежный товарообмен, продуктообмен, но отнюдь не торговлю, не куплю и продажу. В октябре 1921 г. Ленину пришлось сознаться:

«сейчас уже нельзя говорить о товарообмене потому, что он как поприще борьбы выбит у нас из рук. Это факт несомненный, как бы он ни был для нас неприятен. Товарообмен, как система, оказался несоответствующим действительности, которая нам преподнесла вместо товарообмена денежное обращение, куплю-продажу за деньги. Экономическое строительство привело нас к тому, что нужно прибегать к такой неприятной штуке, как торговля»*.

Допустив торговлю, денежное обращение, перевод национализированных предприятий на коммерческий расчет, Ленин, естественно, должен был сделать следующий

•Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 27. С. 76. Первые два предложения этого параграфа — цитаты из «заключительного слова» Ленина на VII московской губконференции. Последние два предложения в дословном виде отсутствуют в речи Ленина, но выражают его мысль и, вероятно, цитированы по памяти. (Прим. первого ред.)

шаг и стараться заменить абсолютно негодные денежные знаки солидной монетой. 13 ноября 1922 г. на IV конгрессе Коминтерна, указывая, что количество рублей в обращении превышает квадриллион, он говорил, что самый важный теперь:

«это вопрос о стабилизации рубля. Над этим вопросом мы работаем, работают лучшие наши силы и этой задаче мы придаем решающее значение. Удастся нам на продолжительный срок, а впоследствии навсегда стабилизировать рубль — значит, мы выиграли. Тогда все... эти триллионы и квадриллионы ничто. Тогда мы сможем наше хозяйство поставить на твердую почву и на твердой почве дальше развивать»*.

Дирижировать установлением стабильной монеты был приглашен буржуа, бывший член конституционно-демократической партии Н. Н. Кутлер, и, следуя его советам, была по всем правилам «буржуазной» финансовой науки создана «крепкая» монета-червонец, покрытая на 25% золотом и иностранной устойчивой валютой, а на остальные 75% краткосрочными векселями, краткосрочными обязательствами и легко реализуемыми товарами.

Когда составлялся наш меморандум, червонец был окружен, еще тонул в «квадриллионах денежных знаков», но Н. Н. Кутлер, с которым в общении находились некоторые члены нашего кружка, нас уверил (и он оказался прав), что через полгода червонец, как твердая и солидная монета, будет играть решающую роль в денежном обращении страны. Мы без всякого колебания могли заключить, что пресловутые идеи об уничтожении товарного обращения, торговли, уничтожении денег, которыми Ленин (в согласии с основными постулатами социализма) питал Октябрьскую революцию, потерпели полнейшее фиаско.

ВОСЬМАЯ ИДЕЯ. Когда в январе 1918 года собрался первый при большевизме всероссийский съезд профессиональных союзов, он, как и нужно было ожидать, провозгласил в своей декларации то, что ему внушал Ленин. А Ленин в это время еще не отошел от основной мысли своей книги «Государство и Революция»: все население поголовно и по очереди должно управлять государством и хозяйством. В соответствии с указаниями

Ленина, первый съезд профсоюзов объявил, что при диктатуре пролетариата профсоюзы превращаются из органов борьбы продавцов рабочей силы в аппарат правящего рабочего класса. Они должны взять на себя «организацию производства». Задачей для профсоюзов является «самое энергичное участие во всех центрах, регулирующих производство, организация рабочего контроля, регистрация и распределение рабочей силы, организация обмена между городом и деревней, борьба с саботажем, проведение всеобщей трудовой повинности»[‡‡]. В программе партии, принятой в 1919 г., Ленин еще более ясно определяет задачи профсоюзов:

«Организационный аппарат обобществленной промышленности должен опираться в первую голову на профессиональные союзы. Они должны ... превращаться в крупные производственные объединения, охватывающие большинство, а постепенно и всех поголовно трудящихся данной отрасли производства. Будучи уже, согласно законам Советской республики и установившейся практике, участниками всех местных и центральных органов управления промышленностью, профессиональные союзы должны придти к фактическому сосредоточению в своих руках всего управления всем народным хозяйством, как единым хозяйственным целым... Профессиональные союзы должны в самых широких размерах вовлекать массы трудящихся в непосредственную работу по ведению хозяйства»[§§].

Можно быть уверенным, что, когда писалась эта декларация — со всеми принятыми в партийном обращении громкозвучащими революционными словами — Ленин абсолютно не отдавал себе отчета, к чему практически она может привести. Лишь позднее у него возник вопрос: если управление промышленностью целиком сосредоточивается в руках профсоюзов, что остается тогда делать органам государства и партии? И другое: управление индустрией дело сложное, требует специальных знаний, навыков, особых способностей. Может ли индустрия управляться выборными людьми, постоянно сменя-

емыми по воле массы, входящей в профсоюзы? В 1920 г. Ленин уже отходит от идей, с которыми делал Октябрьскую революцию:              он              теперь уже не утверждает,

что править государством и хозяйством может всякий грамотный человек. В дискуссии и полемике о роли профсоюзов, разгоревшейся в 1920—1921 гг., он говорит: «Разве знает каждый рабочий, как управлять государством? Практически люди знают, что это сказки Мы даже неграмотность не ликвидировали. Можете ли вы сейчас, говоря по совести, сказать, что профсоюзы способны выставить пригодных управляющих? Всякого сколько-нибудь способного администратора из рабочих мы ищем и рады взять. Мы изнемогаем от недостатка сил, малейшую помощь сколько-нибудь дельного человека, а из рабочих втройне, мы берем обеими руками. Но у нас таковых нет»[***].

Более чем критическое отношение к управлению промышленностью широкими массовыми организациями и начавшееся знакомство с тем, как в действительности управляются и ведутся хозяйственные предприятия, приводит Ленина к убеждению, что нужно отказаться от выбора администраторов профсоюзами и коллегиального управления хозяйственными предприятиями. Принцип выбора управляющих индустрией должен быть заменен «принципом подбора на основе практического стажа, технической компетентности, твердости, организаторской способности и деловитости». «Весь синдикалистский вздор нужно бросить в корзину для ненужной бумаги»[†††]. В январе 1922 года, уже полностью расставаясь с идеями, защищавшимися в 1919 г., Ленин составил постановление, определяющее роль союзов в условиях новой экономической политики.

«Самым коренным интересом пролетариата после завоевания им госвласти является увеличение количества продуктов, повышение в громадных размерах производительных сил общества Быстрейший и возможно более прочный успех в восстановлении крупной промышленности требует безусловно, в современной российской обстановке, сосре- доточений всей полноты власти в руках заводоуправлений. Эти управления, составленные по общему правилу на началах единоличия, должны самостоятельно ведать установлением размеров зарплаты... пайков... всяческого иного снабжения на основе и в пределах заключенных с профсоюзами коллективных договоров. Всякое непосредственное вмешательство профсоюзов в управление предприятиями должно быть признано вредным и недопустимым» *.

Произошел явный поворот на 180 градусов! От коллегиального управления предприятий людьми, выбранными профсоюзами,— к единоличной власти на предприятиях. От передачи всего хозяйства в руки профсоюзов — к признанию такого акта недопустимым и вредным. Профсоюзы могли вмешиваться в производство только на первых порах революции, когда нужно было действовать тараном, выгонять силою прежнюю администрацию, пробовать как-то ее заменить. Тогда для разжигания энергии рабочих можно и нужно было говорить о передаче в их руки всего управления индустрией. Но как только «Мавр» сделал предназначенную ему черную работу, роль его окончена. Параллельно этому процессу шла и метаморфоза понятия диктатуры пролетариата. Сначала под нею понимается акция, действие революционных миллионов, напор бедноты, творческая воля массы пролетариев, поголовно организующихся в союзы. Изгоняя буржуазию и помещиков, они управляют государством, и это для них якобы выполнимая задача, так как (по Ленину) государственные функции столь упростились, что могут выполняться всеми грамотными людьми. Однако наступает момент, когда даже самый тупой человек понимает бессмысленность мысли об управлении государством и индустрией миллионами еле грамотных людей, даже если они «поголовно» организованы в союзы. И тогда Ленин объявляет: «При переходе к социализму неизбежна диктатура пролетариата, но она через поголовную организацию рабочих не осуществляется. Партия вбирает в себя авангард пролетариата, и этот авангард осуществляет диктатуру пролетариата».

Нужно было два с половиной года экспериментов Советской власти, чтоб уточнить понятие диктатуры пролетариата. «Мы,— говорил Ленин в 1921 году на

  1. съезде партии,— после двух с половиной лет Советской власти перед всем миром выступили и сказали в Коммунистическом Интернационале, что диктатура пролетариата невозможна иначе, как через коммунистическую партию. И нас тогда бешено ругали анархисты и синдикалисты, которые говорили: «вот как они думают»... Но мы это сказали перед всем Коммунистическим Интернационалом»*.

Отрицая за профсоюзами право вмешиваться в производство и право мыслить себя органами, выражающими диктатуру пролетариата, какую роль намечал им Ленин при НЭП? Написанная Лениным и принятая

  1. съездом партии в марте — апреле 1922 г. резолюция на это отвечает: профсоюзы отнюдь не органы государства и государственного принуждения, это «организации воспитательные». Нужно отказаться от принудительного зачисления в союзы «поголовно всех лиц наемного труда», нужно «со всей решительностью осуществить добровольное членство», «никоим образом» не требовать от членов профсоюзов определенных политических взглядов». «В этом смысле, как и в вопросе об отношении к религии, профсоюзы должны быть беспартийны». «От членов профсоюзов следует требовать лишь понимание товарищеской дисциплины и необходимости единения рабочих сил для отстаивания интересов трудящихся и помощи (по отношению к власти трудящихся, т. е. Сов. власти)». (Приводимая в скобках фраза до невозможно - сти корява,— Н. В.) «Пролетарское государство должно поощрять профессиональное объединение рабочих в отношении как правовом, так и материальном. Но никаких прав не должно быть у профсоюзов без обязанностей»**.

Нашему кружку стало известно, что Стеклов, редактор «Известий» ЦИК, встретясь с Лениным, указал, что в его формулировке роли и положения советских профсоюзов есть черты, сближающие их с реформистскими европейскими профсоюзами (добровольность, аполитичность и т. д.)

«Страшного в том не вижу,— ответил Ленин,— Пустить немного европейского духа в нашу Азию не так уже плохо».

Находя, что постановлением XI съезда советские профсоюзы как будто действительно ставятся в положение, напоминающее европейские профсоюзы, некоторые члены «Лиги наблюдателей» полагали, что в недрах советского государства в лице этих профсоюзов может появиться сила, способная умерять насилие диктатуры партии и прививать советскому строю черты европейских демократических государств. Недостатком оптимизма наш кружок не страдал.

ДЕВЯТАЯ ИДЕЯ. Мысль о мировой революции, опрокидывающей повсюду капитализм, была родственна Ленину более чем кому-либо из других вождей и представителей международного социализма. Он был убежден, что войну 1914—1918 гг. нужно и должно окончить мировой пролетарской революцией. Поэтому он резко и навсегда разошелся              с социалистами Европы, клей

мя их за то, что вместо восстания против войны и превращения ее в гражданскую войну они стали «социал-патриотами» и              защищали свое отечество. Его

жажда пролетарской              революции в нескольких передо

вых странах разжигалась уверенностью, что только при этом условии может оказаться победоносной и Октябрьская революция. Без этого она погибнет. Существование Советской республики, говорил он в 1919 г., рядом с империалистическими              государствами продолжительное

время немыслимо. В конце концов, либо одно, либо другое победит. «Пока остались капитализм и социализм, мы мирно жить не можем: либо по Советской республике будут петь панихиду, либо по мировому капитализму». Ленин верил, что Октябрьская революция, прелюдия к мировой революции, лишь часть ее. С особенной силою он это подчеркивал в речах 1918 — 1919 гг.:

«От побед Октябрьской революции до побед международной социалистической революции не может быть грани. Взрывы в других странах должны начаться».

«Русская революция — только пример, только первый шаг всем странам неизбежно предстоит проделать то, что проделала Россия».

«На долю страны отсталой выпала честь идти во главе великого мирового движения».

«Никогда мы не были так близки к мировой революции, никогда не было так очевидно, что русский пролетариат установил свое могущество, и ясно, что за нами пойдут миллионы и десятки миллионов мирового пролетариата».

«У нас есть всемирная основа».

«Интересы мирового социализма выше интересов национальных, выше интересов Государства».

«Если ты социалист, так ты должен все свои патриотические чувства принести в жертву во имя международной революции, которая придет, которой еще нет, но в которую ты должен верить, если ты интернационалист».

В октябре 1918 г. он писал Свердлову:

«Международная революция приблизилась за неделю на такое расстояние, что с нею надо считаться как с событием дней ближайших. Все умрем, чтобы помочь немецким рабочим. Вдесятеро больше усилия на добычу хлеба для нас и немецких рабочих. Армия в три миллиона должна быть у нас к весне для помощи международной рабочей революции».

Революции действительно произошли в Германии, Баварии, Италии, Венгрии, и все кончилось совсем не так, как думал и хотел Ленин. Мало-помалу теряя веру в близость мировой революции, он в 1921 г. заявляет, что «мы были бы просто сумасшедшими, если бы сделали предположение», что к нам из Европы в короткий срок «помощь придет в виде прочной пролетарской революции». Ленин стал с раздражением относиться к тем, кто «возводит революцию в нечто почти божественное», не понимая, что От революционных методов и ставки на революцию нужно в соответствующий момент переходить к осторожной реформистской политике. «Революционеры погибнут, если потеряют трезвость и вздумают, будто «великая, победоносная мировая революция» обязательно — все и всякие задачи, при всяких обстоятельствах, во всех областях действия — может и должна решить по-революционному. Кто «вздумает» такую вещь, тот погиб, ибо вздумал глупость в коренном вопросе»*.

В последний период жизни Ленина его отношение к мировой революции с наибольшей ясностью и определенностью выражено в речи на IX Всероссийском съезде Советов (декабрь 1921 г.):

«Первой заповедью нашей политики... это... помнить, что мы окружены людьми, классами, правительствами, которые открыто выражают величайшую ненависть к нам. Надо помнить, что от всякого нашествия мы всегда на волоске. Мы все сделаем, что только в наших силах, чтобы это бедствие предупредить. Мы испытали такую тяжесть империалистической войны, какую едва ли испытал на себе какой-нибудь другой народ. Мы испытали после этого тяжесть гражданской войны... Мы знаем, мы слишком хорошо знаем, какие неслыханные бедствия для рабочих и крестьян несет с собой война. Поэтому мы должны самым осторожным и осмотрительным образом относиться к этому вопросу. Мы идем на самые большие уступки и жертвы, идем, лишь бы сохранить мир, который был нами куплен такой дорогой ценою»*.

К этому он добавлял: «наши усилия теперь направлены на то, чтобы добиться перехода от отношений войны с капиталистическими странами к отношениям мирным и торговым».

Переходу к торговле с внешним капиталистическим миром Ленин придавал такое значение, что, когда, например, был заключен мир с карликовой страной Эстонией, Ленин, не отдавая себе отчета в комичности того, что пишет, разразился следующими победными восклицаниями:

«Мир с Эстонией заключен! Мы пробили окно в Европу! Это неслыханная победа над всемирным империализмом (Sic!). Капиталисты нам мешали заключить мир с Эстонией. Мы их победили. Это первый мир, за которым последуют другие, открывающие нам возможность товарообмена с Европой и Америкой».

Ленин никогда не замыкал свой горизонт пределами России. Ее задачи всегда мыслились им в связи с международным положением и мировым революционным движением. Редкая речь его не касалась внешней политики. Собирая и анализируя ленинские заявления в этой области, наш кружок констатировал, что в течение пяти лет произошло огромное изменение взглядов Ленина, находящееся, конечно, в зависимости от сознания слабости России. От разжигания мировой революции, от ставки на нее, от призывов не бояться гражданской вой-

ны, от желания нести международной революции помощь Красной Армии,— Ленин от всего этого ушел, став защитником сохранения мира хотя бы ценою самых больших уступок. Так мы думали, и отсюда наш кружок делал крайне оптимистический вывод, что в течение очень многих лет Советское правительство будет без всяких авантюр вести миролюбивую, разумную, осторожную внешнюю политику. Уверенность подкреплялась еще и тем, что мы все (за исключением Кассандры) полагали что Европа, пережившая тяжкую войну, даже при скованности некоторых ее стран договорами «версальского» типа, пойдет дорогой мирного развития. В ней не следовало ждать где-либо больших революций, способных вызвать изменение в осторожной, без авантюр, внешней политике России.

Насколько мог точно, но с очень большими сокращениями (не менее чем на 15—18 страниц) я изложил меморандум кружка меньшевиков, его специфический дух, его иллюзии и надежды. Восстановить этот документ было не легкой задачей, нужно было заставить себя быть в «том времени», отделаться от знания того, что потом произошло и убило существовавшие в 1923 г. надежды. Попробуем теперь резюмировать выводы, которые «Лига наблюдателей» делала из своего обзора «судьбы идей Октябрьской революции». Ленин был мозгом революции, он думал за нее, она жила только его идеями и мыслями, и поскольку он отходил от своих прежних идей, нужно было полагать, надеяться, что, следуя за ним, от них уйдет и вся революция. Идеи Октября, как фата-моргана, вели страну по ложной дороге, в ложную сторону. В их основе, по мнению «Лиги наблюдателей», лежала не жизнь действительная, а искаженная политическими иллюзиями, надуманными отвлеченными экономическими представлениями. Если с горизонта страны удалялись эти влекущие ее ложные идеи, тогда появлялась совершенно обоснованная надежда, что страна пойдет уже по другой и на этот раз уже правильной, разумной дороге. Вот почему все члены «Лиги наблюдателей» были настроены крайне оптимистично, за исключением того участника кружка, которого я назвал Кассандрой,— абсолютно не верившего, что власть идет и может идти в русле какой-либо разумной эволюции.

Еоворя, что наш кружок откидывал «идеи Октября», настойчиво подчеркну, что отметался особый сорт идей, очерченный выше, тот специфический комплекс, в который входила идея о диктатуре пролетариата, мысли о скачке в идеальное бесклассовое социалистическое общество, об управлении государством «всем поголовно и по очереди» и прочие тому подобные, на наш взгляд, вредные или нелепые постулаты. Но если бы кто-нибудь сказал, что совсем не это было кардинальнейшей идеей Октябрьской революции, а максимально возможное преображение, улучшение жизни, быта рабочих и крестьян, то такую цель, такую идею «Лига наблюдателей», конечно, не отвергала. Вопрос о благосостоянии всего населения, а не- только одного пролетариата был всегда в центре нашего мировоззрения. Этот социалистический постулат настолько внедрился, въелся в наше мировоззрение, что его никогда не приходилось подвергать сомнению или о нем спорить. Нам не нужно было делать на этот счет громогласных деклараций. Это само собою разумелось. Не в этом был вопрос, а как этого достигнуть? А на это мы единогласно отвечали: только не с помощью специфических идей Октября. Добавлю: происшедший, на наш взгляд, разгром этих идей Октября совсем не вызвал ни падения, ни разложения Советской власти. С окончанием гражданской войны, исчезновением иностранной интервенции, переходом к НЭП эта власть стала много сильнее, чем когда-либо до этого. Никакой другой власти не было и не предвиделось. В падение ее «Лига наблюдателей» не верила. Считая своим «патриотическим» долгом содействовать скорейшему восстановлению хозяйства и нормальной жизни, считая аксиомой, что только при этом условии может создаться благосостояние населения, «Лига наблюдателей» заключала, что для этого у интеллигенции, не желающей быть вне жизни, нет другого пути, как только честно и добросовестно работать вместе с Советской властью. А это представлялось тогда тем более возможным, что власть, уйдя от идей 1917—1920 гг., принуждалась, по нашему убеждению, стать иной. Это значило, что отныне интеллигенция могла бы работать по совести, а не из-за страха, и не под палкой, как было до этого. Конечно, существующая Советская власть совсем не была таковой, о которой мечтала всегда демократическая интеллигенция, но только она одна существовала, и с этим фактом нужно было считаться.

Проповедуемый нашим кружком наклон в сторону Советской власти, разумеется, резко расходился с поли-

тическими установками и взглядами эмиграции, ставившей ставку на падение Советской власти и на всякие подтачивающие ее кризисы. Меньшевики из «Лиги наблюдателей» смотрели на положение дел и на свои задачи совсем не так, как меньшевики «Социалистического Вестника», издававшегося в Берлине. Веруя в возможную здоровую эволюцию Советской власти и стремясь в этом ей всемерно содействовать, «Лига наблюдателей» надеялась, что «контакт власти» с демократической и социалистической интеллигенцией, работающей в советском хозяйстве, будет в некоей степени благоприятно влиять на психику членов коммунистической власти, способствовать их демократизации, отходу от постоянного грубого провозглашения «диктатуры, партии». Как выразился один член нашего кружка, «мы заразим их, большевиков, нашей культурностью».

Ленин, как известно, ненавидел меньшевиков. Этой ненавистью дышат все его сочинения. Меньшевиков он считал нужным держать в тюрьме, а при случае и не стесняться расстреливать (таких случаев, впрочем, кажется, не было). «Мы,— писал Ленин,— никогда не ожидали, что вы, меньшевики, станете коммунистами, в вашей дряблости мы никогда не сомневались, но что вы нам нужны, этого мы не отрицаем, потому что вы культурный элемент». Отбрасывая и преследуя меньшевиков, именно как политических деятелей, Ленин совсем иначе на них смотрел, когда, работая в советском аппарате и хозяйстве, они выступали в качестве специалистов, полезных и нужных, знающих работников. Тогда отношение к ним Ленина немедленно менялось, и они подлежали тому особому благожелательному ухаживанию, которое к специалистам вообще проявлял Ленин три последних года своей жизни.

«Если,— писал Ленин,— все наши руководящие учреждения, т. е. компартия и Соввласть, и профсоюзы не достигнут того, чтобы мы как зеницу ока берегли всякого спеца, работающего добросовестно, с знанием своего дела и с любовью к нему, хотя бы совершенно чуждого коммунизму идейно, то ни о каких серьезных успехах в деле социалистического строительства не может быть и речи. Мы еще не скоро сможем осуществить, но во что бы то ни стало должны осуществить то, чтобы спецам, как особой социальной прослойке, которая останется особой прослойкой впредь до достижения самой высокой ступени развития коммунистического общества, жилось лучше при социализме, чем при капитализме в отношении и материальном, и правовом, и в деле товарищеского сотрудничества с рабочими и крестьянами, и в отношении идейном, т. е. в отношении удовлетворения своей работой и сознания ее общественной пользы при независимости от корыстных интересов класса капиталистов»*.

Резолюция с призывом «беречь спецов», написанная Лениным и принятая по его настоянию в апреле 1922 г. XI партийным съездом, появившись, когда наш кружок еще не начинал собираться, произвела на будущих участников «Лиги наблюдателей» большое впечатление и несомненно (я это подчеркиваю) усиливала психологию, которая, по ряду других идейных мотивов, уже склонялась к контакту, к тесной работе с Советской властью1. Здесь будет кстати рассказать, что повлияло на Ленина при составлении его декларации. Об этом я слышал от М. К. Владимирова, заместителя председателя ВСНХ. Ленин однажды в крайне грубой форме заявил и где-то написал, что есть простейшее средство иметь специалистов на стороне коммунистической власти и заставить их хорошо работать: «Для этого нужно только им хорошо платить. Больше ничего не требуется. Купить за деньги можно любого специалиста, их всегда покупали капиталисты, и к этой купле их они цинично привыкли».

По этому поводу один из специалистов, Дукельский, профессор Воронежского сельскохозяйственного института, прислал Ленину полное возмущения письмо:

«Если вы хотите,— писал он,— использовать специалистов, то не покупайте их, а научитесь уважать их как людей, а не как нужный вам до поры — до времени живой и мертвый инвентарь. Неужели вы не понимаете, что ни один честный специалист не может, если в нем сохранилась хоть капля уважения к самому себе, пойти работать ради того животного благополучия, которое вы собираетесь ему обеспечить. Из среды людей, которых вы огульно окрестили буржуями, контрреволюцио-

"Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 27. С. 454. Первое предложение этой цитаты отсутствует из той части резолюции XI съезда ВКП(б), которую цитирует автор. Однако идея, выраженная в этом предложении, безусловно ленинская идея. (Прим. первого ред.)

нерами, саботажниками, потому что они подход к будущему строю мыслят себе иначе, чем вы и ваши ученики, вы не купите ни одного человека той ценой, о которой вы мечтаете. Специалисты, которые ради сохранения шкуры пойдут к вам, пользы стране не принесут. Специалист не машина, его нельзя просто завести и пустить в ход. Без вдохновения, без внутреннего огня, без потребности творчества ни один специалист не даст ничего, как бы дорого его ни оплачивали»*.

Письмо Дукельского (я привожу лишь часть его) с большим критическим примечанием Ленин поместил в «Правде» № 67, 28 марта 1919 г. Доказательством, что это письмо произвело на него большое впечатление,— тот факт, что он вызвал в Москву Дукельского и в Кремле, но не в своем кабинете председателя Совнаркома, а у себя на квартире, имел с ним двухчасовой разговор. Прощаясь с Дукельским, Ленин заявил:

«В очень резкой форме вы указали на большую политическую и психологическую ошибку, нетактичность, которую я сделал. За это вас благодарю. Могу вам обещать, что такую ошибку больше не повторю, к столь большому и важному вопросу как вопрос о специалистах буду подходить так, что все добросовестно работающие с нами, коммунистами, Дукельские не будут иметь повода жаловаться и нами возмущаться»**.

Я сказал, что составленный нашим кружком меморандум «Судьба основных идей Октябрьской революции» был переписан на пишущей машинке и занял 38 страниц. Переписывал его тот участник кружка, которого я назвал Кассандрой. У него он и хранился. Получил ли он какое-нибудь распространение, вышел ли он из пределов нашего кружка, на то никакого ответа дать не могу. Меня это не интересовало, ведь доклад составлялся не для распространения (что было бы и опасно), а главным образом, чтобы записать, ясно зафиксировать мысли и выводы, к которым мы пришли после оживленных собраний, для всех нас интересных обменов мнений и обсуждений. Были ли еще другие кружки, подобные

Эго не дословная цитата из письма Дукельского. Однако автор правильно передал смысл и дух этого письма, так что, даже не в дословной передаче, оно не лишено исторического интереса.

Источник этой цитаты автором не указан. (Прим. первого ред.) нашему? Кажется, были — один эсеровский, другой кадетский. Важно то, что, без всяких коллективных обсуждений, без образования каких-либо кружков, значительная часть интеллигенции в 1921 и 1922 годах пришла если не к столь продуманной, как в «Лиге наблюдателей», концепции, то к тем же настроениям, к тем же практическим выводам. В советском аппарате и советском хозяйстве работали десятки тысяч всяких специалистов всех категорий квалифицированной интеллигенции. Часть их, наиболее буржуазная, приняла НЭП главным образом, а иногда единственно, потому, что с ней кончалась тяжкая полоса холода и голода при ничего не дававшей карточной системе. Но другая часть, о численности которой я, конечно, не могу дать никаких данных, смотрела на вещи много шире. В НЭПе она видела не одну только «отмену» ненавистной карточной системы, а отмену системы идей, сковывающих и убивающих жизнь. Из множества разговоров, которые за 1921 — 1923 гг. привелось вести на эту тему, приведу только три, на мой взгляд, достаточно характерные.

Вот что, например, я услышал от инженера-тек- стилыцика Федотова, большого специалиста в области производства хлопчатобумажных тканей:

«Почему до НЭПа мы, специалисты, так плохо работали? Ведь не только потому, что нам плохо платили и смотрели на нас как на приспешников капитала, саботажников и тайных контрреволюционеров. Бывало идешь на службу, а самого тошнит. На службе нужно было воду решетом таскать, делать то, что осмысленным быть не могло. Руки опускались от бессмысленных заданий, которые нам давались разными главками и центрами. От меня, например, требовалось произвести калькуляцию стоимости такого-то сорта текстиля для обмена его без денег на такой-то сорт других изделий. Я привык калькулировать стоимость в деньгах. Мне говорили, что так было при капитализме, а при социализме учет в денежных знаках нужно заменить «непосредственно-трудовым учетом». А что такое этот учет, как его производить, мое коммунистическое начальство не знало, а лишь повторяло без смысла слова, надерганные из каких-то книжек. Так было во всем. Можно ли было производительно работать в этих условиях? Все стало иным, когда установился НЭП. Мы тогда точно вышли из склепа, где не было воздуха, стали дышать и, засучив рукава, принялись за настоящую работу».

В 1930 г., когда страна очутилась под террористическими хлыстом Сталина, Федотов был привлечен к делу так называемой «Промышленной партии», объявлен вредителем и заключен в тюрьму на десять лет.

На роль НЭПа, развязавшего скованную энергию специалистов, мне указывал работавший в Госплане И А. Калинников. Встреча с ним была мимолетная, но очень хорошо запомнившаяся.

«В 1920 г. мы должны были работать над планом электрификации страны и, попутно, ее индустриализации. Задание, что и говорить, превосходное, но весь этот план мысленно развертывался не в абстрактном пространстве, а в совершенно определенной экономической обстановке. И не план, а именно эту-то обстановку мой рассудок, даже при самом большом нажиме на него, никак не соглашался считать разумной. Чтобы работать в эпоху военного коммунизма, нужно было постоянно гипнотизировать себя мыслью, что сей неразумный строй есть строй идеальный и, как таковой, устанавливается на вечные времена. Получалось что-то вроде упражнений барона Мюнхаузена, желавшего вылезть из болота, приподнимая себя за волосы. Все состояние духа оздоровело с тех пор, как провозглашена и проводится новая экономическая политика. Говорю              это              не о              себе              только. У многих из

нас было такое              чувство,              что              благодаря НЭПу мы,

слава Богу, с луны спрыгнули на землю. Таким образом, была развязана скованная до сих пор энергия интеллигентных и полезных слоев страны».

В 1929 году под редакцией Калинникова, с предисловием члена президиума Госплана Квиринга, вышел в издании Академии наук представленный таблицами и Диаграммами пятилетний              план              развития промышленности

на              1928/29—1932/33              гг.              А в              1930              г. Калинников, как

и Федотов, был привлечен к делу «Промышленной партии», объявлен «вредителем» и ввержен на десять лет в тюрьму. За границу (я был в это время уже в Париже) Долетели слухи, что в 1937 г., в эпоху безумных кровавых сталинских чисток, Калинников и Федотов, как и многие тысячи других заключенных, были расстреляны...

чтобы освободить место для массы поступающих новых заключенных, для которых не хватало тюрем. Расстрелян был и коммунист Квиринг.

Весьма любопытные речи о НЭПе довелось слышать от Н. К. Мекка, до революции председателя правления и крупнейшего пайщика Московско-Казанской железной дороги. По причинам мне неизвестным он, видимо, не успел, подобно Гучковым, Коноваловым и другим промышленникам и крупным буржуа, перебраться в эмиграцию, за границу. До революции я был знаком с ним поверхностно, знал только, что он придерживался крайне правых, как говорили, «черносотенных» убеждений. Поэтому я был очень удивлен, когда, случайно встретив меня, насколько помню в 1923 г., на Лубянской площади, он завел со мной разговор, из которого следовало, что фон Мекк примирился с советским строем. Лгать мне у него, конечно, не было абсолютно никакого основания. От одного нашего общего знакомого он превосходно знал, что я не коммунист. Он был вполне искренен. Мекк мне поведал, что служит в Народном комиссариате путей сообщения, и до НЭПа чувствовал себя там сидящим, по его выражению, как на «жаровне с горящими углями».

«Но с тех пор как Ленин приказал своим товарищам лучше относиться к специалистам, а, главное, с тех пор как объявлена новая экономическая политика, мы, т. е. я, как и другие буржуа-специалисты, работающие в Народном комиссариате путей сообщения, почувствовали, что наконец-то можем выпрямиться и делать полезное для страны дело. После всего нами пережитого меня совсем не страшит и не смущает, что Советское правительство национализировало огромную часть хозяйства страны. У нас всегда и в прошлое время, при царском режиме, очень значительные отрасли хозяйства принадлежали государству. Кажется, ни в одной стране мира не была так широко проведена национализация. У нас военные заводы принадлежали государству, ему принадлежали недра, огромные лесные площади, земли, винная монополия, а железные дороги, как правило, выкупались у частных лиц и становились государственными. Конечно, есть пределы национализации, и новая экономическая политика, возвращая прежним владельцам ряд зря и необоснованно отнятых у них мелких предприятий, сама ясно намечает эти пределы. Многое в советском строе долгое время мне было и неприемлемо, и непонятно, и даже дико. Но вот однажды попала в руки книга о Новой Зеландии, а жизнь и порядки в ней очень отличаются от европейских и от наших прежних русских. Это уже что-то новое. Под влиянием этой книги я как-то сразу понял, что новое, никогда не существовавшее ни в какой стране, создается сейчас и у нас в России. Как это назвать: коммунизмом, социализмом — не знаю. Только вижу, что это новое имеет право существовать и каждый из нас должен ему содействовать. Например, нам, связанным с железнодорожным делом, нужно способствовать восстановлению, укреплению и расширению железнодорожного транспорта, сильно пострадавшего во время войны и особенно гражданской войны. Под начальством Дзержинского делаем это совсем не плохо. В нашем комиссариате мы не ограничиваемся восстановлением транспорта, мы мечтаем и о большем — о его полной, рациональной реконструкции, большой постройке новых линий, укрупнении паровозов и вагонов, переустройстве железнодорожного полотна, автоматической сцепке и так далее».

Какова судьба фон Мекка? В 1929 году, как и другие инженеры-путейцы, он был расстрелян.

<< | >>
Источник: Валентинов Н. (Н. Вольский). овая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина: Годы работы в ВСНХ во время НЭП. Воспоминания/Сост. и авт. вступ, ст. С. С. Волк,—М.:              Современник,1991.              367 с.. 1991

Еще по теме РОЖДЕНИЕ НЭПа И «ЛИГА НАБЛЮДАТЕЛЕЙ»:

  1. § I. Меньшевики
  2. РОЖДЕНИЕ НЭПа И «ЛИГА НАБЛЮДАТЕЛЕЙ»
  3. РАЗБРОД В ПАРТИИ И БОЛЕЗНЬ ЛЕНИНА
- Антимонопольное право - Бюджетна система України - Бюджетная система РФ - ВЭД РФ - Господарче право України - Государственное регулирование экономики России - Державне регулювання економіки в Україні - ЗЕД України - Инвестиции - Инновации - Инфляция - Информатика для экономистов - История экономики - История экономических учений - Коммерческая деятельность предприятия - Контроль и ревизия в России - Контроль і ревізія в Україні - Логистика - Макроэкономика - Математические методы в экономике - Международная экономика - Микроэкономика - Мировая экономика - Муніципальне та державне управління в Україні - Налоги и налогообложение - Организация производства - Основы экономики - Отраслевая экономика - Политическая экономия - Региональная экономика России - Стандартизация и управление качеством продукции - Страховая деятельность - Теория управления экономическими системами - Товароведение - Управление инновациями - Философия экономики - Ценообразование - Эконометрика - Экономика и управление народным хозяйством - Экономика отрасли - Экономика предприятий - Экономика природопользования - Экономика регионов - Экономика труда - Экономическая география - Экономическая история - Экономическая статистика - Экономическая теория - Экономический анализ -