<<
>>

РАЗБРОД В ПАРТИИ И БОЛЕЗНЬ ЛЕНИНА

Ссылаясь на доклад кружка меньшевиков, добавляя к нему высказывания (их легко можно было бы умножить) некоторых беспартийных специалистов, я хотел представить, с какими мыслями, с какими чувствами приняла активная часть интеллигенции политику НЭПа.

А теперь надлежит показать, как эту политику приняла сама коммунистическая партия, как на нее она реагировала. Говоря о партии, я имею в виду, конечно, настоящих правоверных коммунистов, а не тех, кого называли «примазавшимися», «липовыми», для которых весь НЭП выразился в отмене продовольственных карточек, в спекуляциях, воровстве, темных делах и веселой жизни.

В октябре 1921 года на московской партийной конференции Ленин указал, что о необходимости «новой экономической политики никто не спорил, вся партия на съездах, на конференциях и в печати приняла ее совершенно единогласно». В марте 1922 года на XI съезде Ленин снова ссылался на единодушие:

«Поворот к новой экономической политике был решен на прошлом съезде с чрезвычайным единодушием, с большим даже единодушием, чем решались другие вопросы в нашей партии (которая, надо признать, вообще отличается большим единодушием). .. * Никаких колебаний в партии по вопросу о том, что новая экономическая политика неизбежна, не было»**.

Мы подходим к вопросу, очень мало освещенному в печати и обычно решаемому самым трафаретным образом. Нужно в историю этого важнейшего вопроса внести некоторые не появлявшиеся в печати данные, причем заранее скажу, что хотя мы в «Лиге наблюдателей» этими данными и располагали, но вытекающие из них

•Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 27. С. 228. * Там же. С. 229.

последствия и выводы сознавали и оценивали слабо и недостаточно. Дело в том, что Ленин по разным соображениям сказал неправду: никакого единодушия в принятии НЭП в партии не было. Вот что я слышал от коммуниста «середняка» П. Н. Муравьева, одно время бывшего вместе со мною членом редакции органа ВСНХ — «Торгово-промышленной газеты»:

«Во время военного коммунизма жилось тяжко, мучил холод, мучил голод, даже мороженый картофель считался редким экзотическим фруктом.

Но самый остов, самый костяк существовавшего в 1918—1920 годах строя был прекрасным, был действительно коммунистическим. Все было национализировано, частная собственность вытравлена, частный капитал уничтожен, значение денег сведено к нулю, а вместо торговли по капиталистическому образцу — в принципе равное для всех распределение, получение материальных благ. Мы осуществили строй, намеченный Марксом в его «Критике Готской программы» (Sic!). Нужно было только влить в него материальное довольство, и все стало бы сказочно прекрасным. Словно молотом по голове ударило, когда услышали, что нужно нефть в Баку и Грозном отдать заграничным капиталистам в концессию, что им нужно отдать в концессию леса на Севере, в Западной Сибири и множество всяких других предприятий. В тот самый момент, когда появилась такая мысль, здание Октябрьской революции треснуло, пошатнулось. Это означало поворот к капитализму. Ну, а когда к этому добавилась НЭП, денационализация многих частных предприятий, свобода торговли, реставрация экономических отношений прошлого, многие из нас это восприняли, и не могли не воспринять, как измену коммунизму, явное и открытое отступление от всего, за что боролась Октябрьская революция. Она была побежденной. Начав отступление, будем откатываться назад; мы на этой наклонной плоскости удержаться не можем, скатимся уже к самому полному восстановлению капитализма со всеми отсюда вытекающими последствиями. Частный сектор постепенно, но несомненно съест весь национализированный сектор».

65

«Вы,— говорил Муравьев, обращаясь ко мне,— наверное думаете, что я пьяница от рождения. Нет, пьяницей я никогда не был до этого, я с горя стал пить, когда уви-

кризис партии

дел, что от моего идеала, от коммунизма, кроме слов, в сущности ничего не осталось. Коммунистов, которые теперь думают и мучаются, как я, очень много».

В статьях и речах Ленина, посвященных НЭП, можно найти подтверждение, что в партии было действительно немало лиц, думавших и говоривших как Муравьев.

Забывая, что он говорил об единодушном принятии НЭП, Ленин признает, что в партийных кругах, в связи с НЭП, проявляется «настроение уныния и упадка», часто «негодования», «настроение весьма кислое, почти паническое», «настроение подавленное».

«Если сейчас,— говорили многие коммунисты,— выдвигаются обыкновенные, простейшие, вульгарнейшие, мизернейшие торговые задачи, то что может тут остаться от коммунизма?» Ленин указывает, что есть партийцы, которых он называет поэтами, утверждающие, что прежде, в 1919—1920 гг. в Москве, «несмотря на холод и голод, все было чисто и красиво», а с приходом НЭПа от нее стало вонять. Ленин с усмешкой говорил, что на последнем расширенном исполкоме Коминтерна «некоторые непозволительным образом, по-детски, расплакались, видя, что мы отступаем». Сражаясь с подавленным настроением, Ленин стремился доказать (вступая в противоречие с самим собой), что военный коммунизм совсем не был стройной системой,— как на том настаивали не только «середняки»-партийцы вроде Муравьева, но и люди калибра Милютина,— а только «временной мерой, вынужденной обстоятельствами». Ленин жаловался, что в провинции новая политика «остается в громадной степени неразъясненной и даже непонятной». И Ленин начинал свирепо злиться, когда слышал, что большого внимания НЭП отдавать не следует: это, мол, новшество не всерьез и не надолго. Отвечая на это, Ленин на X конференции партии разразился ставшей знаменитой фразой: НЭП — всерьез и надолго».

«Надо,— говорил Ленин,— устранить все сомнения, что политика, намеченная X партийным съездом, принимается как политика, подлежащая проведению всерьез и надолго»*.

Принятие НЭП, как мы видим, совсем не было единодушным. Можно констатировать обратное:              аргументы

Ленина за НЭП отлетали от партийцев как горох от

стены Не могу здесь не вспомнить одну беседу с моим старым знакомым, Ю. М. Стекловым, ставшим редактором «Известий ВЦИК» (он был там до половины 1925 года). Редакция «Известий», где я навестил Стек- лова помещалась тогда в здании «Русского слова» — самой большой газеты в довоенное время, и Стеклов сидел в кабинете, который занимал я в бытность мою фактическим редактором «Русского слова».

«Ленин,— сказал мне Стеклов,— произвел изумительный по смелости и решительности поворот политики. «Научитесь торговать!» — мне казалось, что я скорее губы себе обрежу, а такого лозунга не выкину. С принятием такой директивы нужно целые главы марксизма от нас отрезать. Давать руководящие принципы они нам уже не могут. А когда Варейкис бросил Ленину такое замечание, тот крикнул: «Пожалуйста, не обучайте меня, что взять или что откинуть от марксизма, яйца курицу не учат!»

По самому своему официальному положению Стеклов должен был в газете ВЦИКа защищать прокламируемую Лениным новую экономическую политику. Если он и делал это, то сопротивляясь. А что при принятии НЭП происходило на верхах партии, я узнал от А. И. Сви- дерского. Его я давно знал. В 1909 и 1910 гг. мы оба жили в Киеве и ежедневно виделись в редакции «Киевской мысли», в которой были сотрудниками. После одной весьма неприятной и грязной истории Свидерский уехал из Киева и, как я узнал недавно от Б. И. Николаевского, в конце 1910 г. очутился в Самаре. В 1921 г. Свидерский занимал большой пост в Комиссариате продовольствия (член коллегии Наркомпрода), потом был заместителем Народного комиссара земледелия. На партийной конференции в мае 1921 г. он выступал с одобренным Лениным докладом о проведении продовольственного налога, т. е. одной из важнейших частей новой экономической политики. Как реагировали верхи партии на НЭП, он, конечно, превосходно знал и не мог не знать. При встрече со мной он говорил обо всем без всякой утайки. Свидерский как будто хотел показать, как далеко он пошел с 1910 г., похвастаться своей близостью к верхам коммунистической партии. Когда я указал ему, что у меня такое впечатление, что в партии не все охотно идут за Лениным, Свидерский стал объяснять, что, в сущности, дело обстоит много хуже, ибо мало кто с Лениным согласен.

«Полностью согласны с ним, может быть, только Красин и Цюрупа; все другие или молчат, или упираются. На одном собрании (Свидерский не указал на каком, а я о том не спросил) Ленин говорил: «Когда я вам в глаза смотрю, вы все как будто согласны со мной и говорите да, а отвернусь, вы говорите нет. Вы играете со мной в прятки. В таком случае позвольте и мне поиграть с вами в одну принятую в парламентах игру. Когда в парламентах главе правительства высказывается недоверие, он подает в отставку. Вы мне высказывали недоверие во время заключения мира в Бресте, хотя теперь даже глупцы понимают, что моя политика была правильной. Теперь снова вы высказываете мне недоверие по вопросу о новой экономической политике. Я делаю из этого принятые в парламентах выводы и двум высшим инстанциям — ВЦИКу и Пленуму — вручаю свою отставку. Перестаю быть председателем Совнаркома, членом Политбюро и превращаюсь в простого публициста, пишущего в «Правде» и других советских изданиях».

— Ленин, конечно, шутил!

«Ничего подобного. Он заявлял о том самым серьезным образом. Стучал кулаками по столу, кричал, что ему надоело дискутировать с людьми, которые никак не желают выйти ни из психологии подполья, ни из младенческого непонимания такого серьезного вопроса, что без НЭП неминуем разрыв с крестьянством. Угрозой отставки Ленин так всех напугал, что сразу сломил выражавшееся многими несогласие. Например, Бухарин, резко возражавший Ленину, в 24 минуты из противника превратился в такого страстного защитника НЭП, что Ленин принужден был его сдерживать. «У меня,— с иронией указывал Ленин,— допустим, 25 аргументов за введение НЭП; товарищ Бухарин к ним хочет прибавить еще 50. Боюсь, что своей массивной прибавкой он просто утопит НЭП, превратит ее в нечто такое, с чем я уже согласиться не могу. Поэтому лучше останемся с 25 аргументами».

В некрологе о Ленине Бухарин писал: «Ленин вел за собой партию, как власть имеющий. Он мог идти против течения со всей силой своего бешеного темперамента».

Бешено идя против течения, он властно, хлыстом заставил партию принять и политику концессий, и НЭП,

но глубокое непокоренное сопротивление всему этому в партии несомненно осталось, не было уничтожено. В марте 1923 г. (Ленин тогда лежал, пораженный параличом) Молотов в «Правде» писал, что, несмотря на два

года проведения НЭП, «нельзя сказать, что эта политика вполне понята и правильно оценена». «Где-то око- ло(?) партии продолжают делать попытки распространения мутно-меньшевистских идей под флагом коммунистического радикализма». В замысловатой форме Молотов констатировал простой факт, что продолжают существовать партийцы, считающие строй 1918—1920 гг. в его основе действительно коммунистическим и потому скорбящие, что от этого строя партия ушла к капитализму. Сопротивление НЭП — в виде остро проявляющейся почти панической боязни ее — жило не где-то около партии, а в партии самой и в самых ее высших сферах. В том же 1923 г. в апреле на XII съезде партии, на котором больной Ленин не мог присутствовать, Троцкий в своем докладе о положении промышленности говорил о громадной опасности, созданной тем, что «мы вызвали в свет рыночного дьявола». Фраза, много говорящая. С точки зрения последовательно мыслящего ортодокса марксиста-коммуниста, рынок — феномен «дьявольского» характера и происхождения. Боязнь этого дьявола, т. е. вообще НЭПа, проявилась у Троцкого в сильнейшем виде в следующих словах в том же докладе 1923 г.: «Начинается эпоха роста капиталистической стихии. И кто знает, не придется ли нам в ближайшие годы каждую пядь нашей социалистической территории отстаивать зубами, когтями против центробежных тенденций частнокапиталистических сил?»*.

«Зверь» прыгал совсем не большими прыжками и был похож скорее на котенка, но испуганному воображению не какого-нибудь Муравьева, а самого Троцкого, казался страшным зверем Апокалипсиса. Осенью 1923 года об этом звере, поедающем социалистическую экономику, постоянно говорил Пятаков, заместитель председателя ВСНХ: «Зародыши товарной капиталистической системы выросли и грозят неисчислимыми напастями социалистической системе». Всякие вариации речей

XII Съезд российской коммунистической партии (большевиков). Стенографический отчет. Москва, 1923. С. 321. Курсив автора. (Прим. первого

Пятакова на эту тему я слышал много раз собственными ушами. «Всерьез и надолго» НЭП не был принят. Это нужно знать. Без должного внимания к этому факту, без знания и анализа его, вся последующая история большевизма остается непонятной.

Наша «Лига наблюдателей» в своем оптимизме, в своей ставке на здоровую «эволюцию» советского строя — несомненно недооценивала силу сопротивления НЭП. Мы, например, просто прошли мимо следующего показательного факта. В общей программе НЭП Ленин отводил очень важное место концессиям; поэтому в конце 1923 года, работая в «Торгово-промышленной газете», я хотел посвятить концессиям целую серию статей, с целью проанализировать, что такое представляют 300 поступивших на этот счет из-за границы предложений . Мое начальство (Савельев) мне сказало: «Погодите заказывать статьи на эту тему, нужно предварительно понюхать, как на вопрос смотрят в ЦК». И, понюхав, Савельев мне рекомендовал: «Не раздувайте это дело, в сущности почти никто на концессии не смотрит серьезно». Это лишний факт, свидетельствующий, что только под хлыстом Ленина партия пошла на НЭП.

Здесь будет уместно рассказать, как в связи с НЭП изменилось лично мое отношение к Ленину. В 1901 —1903 гг. я был «стопроцентным» ленинцем и в 1904 г. активнейшим большевиком; попав после тюрьмы в Женеву, стал «лейтенантом» Ленина. Он ко мне, по выражению Крупской, «очень благоволил». Обо всем этом я подробно рассказал в моей книге «Встречи с Лениным», изданной Чеховским издательством[‡‡‡]. Потом произошло резкое столкновение с Лениным, и я ушел из большевистской организации. В последующие годы Ленин совершенно перестал меня интересовать. Его политику в первую революцию 1905 — 1907 гг. я считал вреднейшей, а захват власти в 1917 г. актом преступным, сделавшимся возможным только потому, что Временное правительство Керенского было абсолютно неспособно ни оказать Ленину физическое сопротивление, ни провести те смелые мероприятия (сепаратный мир, передачу земли крестьянам и т. д.), которые, по моему убеждению, предохранили бы страну от Октябрьской революции.

Первые ее годы — 1917—1919 — я, конечно, следил

за Лниным, всегда отталкиваясь от его политики, постоянно критикуя ее, считал бессмысленным почти все, что тогда делалось. С 1921 года, с началом НЭП, мое ношение к Ленину изменяется. Я с радостью видел,

постепенно снимаются со страны удушающие ее обручи военного коммунизма. С напряженным вниманием следил за каждой речью, статьей Ленина, каждым его шагом, поворотом, мероприятием. Он снова начал меня остро интересовать. Большое впечатление на меня произвела его речь в ноябре 1922 г. в Московском Совете. Никто тогда не думал, что это последнее публичное выступление Ленина и уже никаких речей он больше произносить не будет. В этой речи он говорил, что к социализму нужно подходить «не как к иконе, расписанной торжественными красками», а по-деловому, протаскивая его в будничную повседневность, «Россия нэпмановская будет Россией социалистической», но путь к этому лежит через НЭП. «Поэтому,— заключал Ленин,— НЭП продолжает быть главным, очередным, всеисчерпывающим лозунгом сегодняшнего дня»*. Зная, что его политика встречает сопротивление в партии, что ему приходится много затрачивать энергии на преодоление этого сопротивления, я стал искренне жалеть его и у меня пробудилась былая симпатия к нему. Я видел, что он уже не тот Ленин, с которым в 1904 году в Женеве с остервенением спорил о философии Авенариуса и Маха о «esse est регсірі». Это уже не Ленин — агитатор Октябрьской революции, кидавший массам лозунг «Грабь награбленное!», звавший «на всех парах нестись к социализму» и «поголовно всем по очереди управлять государством»3. В 1921 году Ленин уже не безответственный подпольщик-демагог, а человек, переживший в четыре года грандиозный опыт социально-экономического строительства, проверивший в нем социалистические схемы, освободившийся от множества иллюзий и, с высоты поста правителя-диктатора России, познавший и увидевший то, чего прежде              не знал,              чего совсем              не понимал (не

только Ленин,              а              все мы              тогда очень              многое и очень

важное не знали и не понимали). В 1919 и 1920 гг. Ленин узнавал              у              Карпова              и Красикова, где я работаю.

В то время я              не работал              (службу во              Всерокомпоме, о

которой расскажу в соответствующей главе, работой назвать не могу) и видеть Ленина никакого желания не испытывал. Но в 1922 г. я уже с «энтузиазмом» работал в ВСНХ, полностью принимая новую экономическую политику, проводимую Лениным, и очень хотел его повидать, познать — куда и как далеко он идет. Я написал ему довольно большое письмо, в конце которого просил: когда у Ленина будет свободное время, дать мне возможность его видеть и с ним побеседовать так же свободно, как в «былое время в Женеве, в Сешероне».

Что я ему написал?

Насколько помню, письмо было составлено в конце ноября 1922 г. «Лига наблюдателей», наш кружок, еще не сформировалась. Еще не был коллективными силами произведен обзор проблем советского строя, в результате которого появился доклад о «Судьбе основных идей Октябрьской революции». До этого лично меня больше всего интересовали следующие вопросы.

Ленин писал, что меньшевиков, сеющих панику и твердящих, что «отступление» коммунистической партии неминуемо ведет к полному восстановлению капитализма, нужно расстреливать. К этой категории, подлежащей расстрелу, я как будто никак не принадлежал по той простой причине, что, по моему убеждению, НЭП отнюдь не означал восстановление капитализма, хотя на частичное его восстановление настойчиво указывал сам Ленин. О каком капитализме, говорил я, может идти речь, когда после «отступления» в руках государства остается вся крупная промышленность, весь железнодорожный, морской, речной транспорт, вся банковская система, вся (или почти вся) оптовая торговля, громадная часть жилищного фонда, вся земля, все леса, все недра страны? Капитализм предполагает частную собственность на средства и орудия производства. А этого нет. Где и в какой стране существует капитализм с такой широчайшей национализацией всех важнейших отраслей народного хозяйства? Такого капитализма в мире нет. Это все, что угодно, только не капитализм; поэтому заявлять, что отступление ведет или привело к капитализму, просто бессмысленно. Позднее, когда начала собираться наша «Лига наблюдателей», я несколько раз защищал вышеизложенную точку зрения. Не могу сказать, что она была принята без оговорок всеми участниками нашего кружка, но часть их была со мной полностью согласна. В этом пункте особенно обнаруживалось наше расхождение с тем, что писала эмигрантская печать-

"сменовеховцы» и «Социалистический вестник» берлинских меньшевиков. «Вестник» утверждал, что НЭП будет благодетельна для частного капитала, но принесет крах национализированной государственной промышленности, что такая отсталая страна, как Россия, не может развить индустрию, лишь становясь на капиталистические рельсы, что национализированное советское хозяйство есть только «лабораторный опыт», «оранжерейное хозяйство» и что вообще, «хотя диктатуры упорствуют, для них приходит последний 12-й час».

Второе замечание. Когда пускали в обращение термин «отступление», с ним обычно в коммунистической партии связывали отход от высшей и лучшей ступени к чему-то низшему и худшему. Наоборот, я видел, что от плохого, построенного на иллюзиях, разлетевшихся при соприкосновении с жизнью, отступление ведет к чему-то более здоровому, построенному на реалистической основе, учитывающей прежде всего интересы многомиллионного крестьянства и такой фактор, как личный, частный интерес. В отличие от капиталистической экономики советская экономика должна быть управляемой (термин «планируемая» появился несколько позднее), но это управление нельзя установить с помощью поучений, заимствованных из старых социалистических учебников, вроде книги Бебеля, которая, как и «Утопия» Томаса Мора, строила хозяйство без денежной системы и денежного расчета[§§§]. Без учета в деньгах, все основные категории управляемого хозяйства (государственный бюджет, себестоимость, прибыль, заработная плата и т. д.) повисают в воздухе. Четырехлетний опыт Советской власти, расходясь со старыми учебниками и «торжественно расписанными иконами», показал, что полная социализация, без исключения, всего хозяйства не должна «иметь места», так как это экономически вредно и бессмысленно. Рядом с национализированным сектором должен быть и может быть допущен частный сектор в виде крестьянского хозяйства, мелких предприятий в индустрии, ремесле и торговле, не представляющих никакой опасности для национализированных командных высот, а только дополняющих их активность. В сельском хозяйстве еще до революции, несмотря на неблагоприятствующую им политическую обстановку, ускоренно развивались разные виды добровольно создающейся кооперации. При Советской власти такого рода кооперативы должны получить сильное мощное развитие и, соединяясь с разными мероприятиями для поднятия производительности крестьянского труда, они сделают в сельском хозяйстве то, что предполагалось достигнуть принудительной, неудачной, отвергаемой крестьянами организацией колхозов. Мимоходом замечу, что до революции, в 1908—1911 гг. я, в «Вестнике кооперации», в «Киевской мысли» и других изданиях за 1909—1911 гг. много писал о кооперативах в сельском хозяйстве и их организацию считал важнейшей частью решения «аграрного вопроса». Делая общую характеристику НЭП, я полагал, что это и есть «совершенно новое слово в теории строительства хозяйственной базы социализма»; оно радикально отличается от старых «икон» прежних социалистических схем тем, что сочетает национализированный сектор и сектор частный, интерес общий, государственный, с интересом частным[****].

Вот какие мысли были в моей голове, когда я составлял письмо Ленину, и лишь в немного иной, чем в предыдущих строках, словесной форме, они и занесены в мое письмо. Копии этого письма у меня нет. Но вспоминаю, что в нем с большим перегибом было восхваление по адресу проводимой Лениным политики. В шутливой форме я напомнил ему мой спор с ним о философии эмпириокритицизма, но, когда отослал письмо, стал с досадой думать, что напоминание о философии

сделал в неудачной форме, дающей Ленину какое-то основание заключить, что будто я, как и другие, отказал-

от преследуемой Лениным философии Авенариуса и Маха. А этого у меня не было.

На посланное письмо в течение долгого времени никакого отклика не было. Я решил, что оно застряло где-нибудь в секретариате Ленина или брошено в корзину как сотни тысяч других писем, посылавшихся Ленину' со всех концов России и до него не доходивших. У меня было даже предположение, что оно могло быть сознательно погребено в секретариате Ленина. В числе других там работала О. Б. Лепешинская (ее я знал еще с 1904 года в Женеве), весьма косившаяся на меня за отход от большевизма (о Лепешинской, ставшей «великим ученым» в эпоху Сталина, я писал в моей книге «Встречи с Лениным», стр. 128 — 131). Оказалось, что я ошибся. Не помню точно когда (на даты, в отличие от разговоров, у меня нет хорошей памяти) — думаю, что это было на последней неделе декабря (1922 год), я был вызван в редакцию «Правды» Марией Ильиничной Ульяновой, сестрой Ленина, бывшей в то время секретарем «Правды». Она мне сказала, что Ленин получил мое письмо, «благодарит вас за него и как только будет чувствовать себя лучше, непременно назначит вам свидание». Если Ленин,—подумал я,— благодарит за письмо, это очень важно: значит, ничего, его шокирующего, он там не нашел. «А разве Владимир Ильич болен? Что такое у него?»— спросил я Ульянову. Мария Ильинична не была лживой. Сказать мне, что у Ленина был второй удар паралича, она, конечно, не могла. Характер болезни его тщательно скрывали. О ней знали лишь немногие лица. Не пускаясь в объяснения, но не отрицая болезнь Ленина, М. И. Ульянова на мой вопрос, уклончиво и, по своему обыкновению краснея и опуская глаза, ответила:              «Сейчас Владимир Ильич чувствует се

бя много лучше».

Мне в голову не приходило, что Ленин опасно болен, хотя, что он болеет, я знал еще в 1920 году. М. Еорький и М. Ф. Андреева были в это время у Ленина, и Андреева, зайдя к нам, рассказала, что Ленин страдает от постоянной головной боли и бессонницы, от которой его не спасают никакие прописываемые средства.

Первый удар параличаунего произошел 24 мая

1922 года. Он был в Еорках, в своей летней резиденции, в 29 километрах от Москвы, в бывшем имении одного из магнатов капиталистической России — Морозова. Тогда обнаружились первые признаки поражения мозга — частичный паралич правой руки и ноги и небольшое расстройство речи. Бюллетень о болезни Ленина появился 4 июня и составлен так, что никто, даже врачи, не мог, судя по этому бюллетеню, сказать или предположить, что Ленин серьезно болен. В бюллетене говорится, что он захворал гастроэнтеритом, что у него переутомление и на этой почве небольшое расстройство кровообращения. Явно ничего важного. Второй бюллетень 18 июня отмечает, что желудочно-кишечный тракт теперь в порядке, что явления расстройства кровообращения исчезли, «больной покинул постель, чувствует себя хорошо, но тяготится предписанным ему врачами бездействием».

Под первым бюллетенем, кроме имен русских врачей (Крамер, Кожевников, Гетье, Левин[††††]), стоит подпись проф. Форстера, а под вторым проф. Клемперера — иностранных (немецких) врачей. На это тогда в Москве обратили внимание:              «Смотрите, как оберегают Ильича,

крошечное нездоровье, и уже немедленно выписываются на помощь русским врачам иностранные знаменитости». Другие злословили:              «Выписки иностранных врачей и

бюллетени напоминают времена «царствующих особ»; прежде маленькое нездоровье царя вызывало появление бюллетеней о ходе его болезни, а теперь то же самое происходит около Ленина, «красного царя».

Насколько серьезно заболевание Ленина, о том не подозревала даже и та малюсенькая группа, знавшая о его болезни. Однако среди них было лицо, которое тогда же, уже с 1922 года, решило, что «Ленину капут». На это обстоятельство, бросающее свет на то, что произошло позднее, я не встречал никогда и никаких указаний в печати. Оно попало ко мне из уст Владимирова, заместителя Дзержинского на посту председателя ВСНХ. В дальнейших главах моих воспоминаний, прямо относящихся к ВСНХ, я подробно расскажу, при каких обстоятельствах, какими словами, мне о том рассказывал Владимиров.

Лицо, убежденное, что «Ленину капут» — был Ста-

лин. Не могу указать,— Владимиров ничего об этом не сказал - с кем, с какими врачами, иностранными или русскими, Сталин беседовал. Но, их расспрашивая, прибегая для большего уяснения вопроса к медицинским книгам, добавляя сюда свои наблюдения за давно падающим здоровьем Ленина, Сталин пришел к выводу, что Ленин не протянет долго, за первым ударом последуют другие. Главным образом для проверки своего заключения он и ездил в Горки, где,— это можно установить по данным из других источников,— был 11 июля, 5 августа и 30 августа. В два первых туда приезда он узнал, что, несмотря на бюллетени, успокоительно извещающие, что больной на пути к выздоровлению и «чувствует себя хорошо», припадки продолжались, выражаясь в кратковременном параличе конечностей и неожиданной, временной, иногда на 20—30 минут, потери речи или ее затруднении. Подкрепляясь этими наблюдениями, Сталин решил, что:

«интересы страны, революции, партии властно требуют не рассчитывать на дальнейшее пребывание Ленина в качестве вождя партии и главы правительства. Политбюро должно работать так, как будто Ленина уже              нет              среди нас, ждать              от              него

директив и помощи не приходится, и соответственно этому положению, умело распределить между членами Политбюро все руководство страной»*.

Однако              Сталин              поспешил              с выводом, что              Ленину

уже капут.              После              длительного              ухода в декабре              1921 г.

от работы и многомесячного пребывания в Горках, Ленин              почувствовал себя              настолько выздоровевшим,              что

2 октября 1922 г. возвратился в Москву и развил кипучую              энергию. Из записей его              главного секретаря              —              Фо-

тиевой (опубликованных в              1945 году) видно,              что на

протяжении              двух с              половиной              месяцев Ленин председательствовал              на 25              заседаниях              (трех заседаниях              Полит

бюро, четырех заседаниях Совета Труда и Обороны, семи заседаниях Совета народных комиссаров и т. д.), собственноручно написал 110 писем и принял 175 человек. Кроме того, он сделал три публичных выступления. Первое на 4-й сессии ВЦИК в Кремле, в Андреевском зале, в присутствии представителей дипломатического корпуса, второе 13 ноября на IV конгрессе Коммуниста- ческого Интернационала, где, что было для него не легко и требовало большого напряжения, произнес речь на немецком языке. Наконец, третье его выступление, меньше чем за месяц до второго удара, произошло на пленуме Московского Совета. Двум моим коллегам из «Торгово-промышленной газеты» удалось эту речь слышать. По их словам, она была сказана с большим подъемом и силой и произвела огромное впечатление; овациям, бурным аплодисментам не было конца. Кое-что все-таки поразило нашего сотрудника. Во время речи, а Ленин произносил ее стоя, он неожиданно замолк, открыл как-то странно рот, зашатался, присел, но тут же, каким-то усилием воли, заставил себя вскочить, быстро выпрямиться и, уже без всякого дальнейшего перерыва, продолжать говорить. Кажется, никто не обратил на это внимания, но через четыре месяца, когда уже все знали о страшной болезни Ленина, наш сотрудник вспоминал об этом происшествии и, без достаточных оснований, уверял всех, будто он тогда уже понял, что Ленин очень болен.

Речь в Московском Совете была последним публичным выступлением Ленина. Отчаянные головные боли, бессонница, утомление охватили его снова. Для отдыха он уезжает в Горки, через неделю возвращается в Москву, и здесь 16 декабря 1922 г. его сразил второй удар, уже стойкий паралич правых конечностей. Крамер, один из докторов, лечивших Ленина, всегда говорил, что ленинская живучесть, сила его сопротивляемости болезни, представляют в истории этой болезни феноменальное явление. И действительно, несмотря на только что испытанный сильнейший приступ болезни, Ленин уже через неделю вызывает к себе секретарей, требует газеты, диктует так называемое «завещание», в котором указывает, что отношения между Сталиным и Троцким таковы, что если не принять мер, то из этого может получиться раскол. В дополнение к этому «завещанию» Ленин 4 января 1923 г. советует снять Сталина с поста Генерального секретаря партии. Об этом «завещании» столько уже писалось, что мне повторяться незачем. Будет более интересным сообщить то, что до сих пор не указывалось. Желая быть в курсе того, что делается в советском хозяйстве и государстве, Ленин заставлял Крупскую для получения интересующих его сведений обращаться к Каменеву, Рыкову и Сталину. Последний, в качестве Генерального секретаря партии, имел больше

ем кто-либо интересующих Ленина данных. Сталин делал это очень неохотно, притом в такой форме, которая оскорбляла Крупскую. Из того, что мы все много позднее узнали, например, из воспоминаний Троцкого, следует, что Сталин был с Крупской до крайности груб. Дав раза два требуемые ею сведения, он потом просто послал ее «к чёрту» и всякие разговоры с ней прекратил. Возмущенная Крупская подняла по этому поводу большой скандал, жаловалась на Сталина Каменеву, Зиновьеву и, в конце концов, рассказала обо всем Ленину[‡‡‡‡].

Чем объяснить такое поведение Сталина? В свете того что мне говорил Владимиров, оно делается понятным. Раз Сталин решил, что хотя Ленин еще и жив, но безнадежно болен и прежним властным вождем быть не может, то особенно церемониться с ним и прислушиваться к нему не нужно. До Этого Сталин рабски следовал во всем за Лениным, вечно подлизывался к нему, но так как умирающий, разбитый параличом человек ему уже не страшен, он хамски повертывается к нему спиной. Именно так,— это я видел из слов Владимирова,— нужно объяснить его грубое обращение с Крупской, его нежелание давать что-либо на суд и решение Ленина. В течение длительного отхода последнего от работы (он начался, в сущности, уже с декабря 1921 года) Сталин, по славам Ленина, «сосредоточил в качестве Генерального секретаря партии необъятную власть». А приобретя ее, он, очевидно, думал, что теперь, с этой властью уже можно и не сгибаться перед обреченным на смерть человеком.

Узнал ли Ленин, что Сталин считает его окончательно выбывшим из строя? Да, узнал. Так утверждал Владимиров в беседе со мной в декабре 1924 года. Ленина тогда уже не было в живых. На чем покоилось его утверждение, не знаю. Владимирова я о том не расспрашивал и по ряду причин не мог этого делать. По его словам, Ленин сказал:

«Я еще не умер, а они, со Сталиным во главе, меня уже похоронили».

При таком, неожиданно обнаружившемся, отношении Сталина неприязнь к нему у больного Ленина естественно и сразу появилась и, под влиянием жалоб Крупской, крайне обострилась. Вероятно, эта вспыхнувшая неприязнь и вызвала у него рекомендацию снять за грубость Сталина с поста Генерального секретаря, а потом решение порвать с ним всякие личные отношения. Этого Владимиров мне не сказал. Это уже мое заключение, сделанное после прочтения т. н. «завещания» Ленина, с которым я познакомился много позднее. Но Владимиров сказал другое:

«Владимир Ильич в личных отношениях не был злопамятным, но обида его на Сталина все же была так сильна, что, после второго приступа болезни, он Сталина уже больше видеть не хотел и не видел».

Вот это очень важно и надлежит запомнить.

Тот же Владимиров сделал предположение, что Ленин в январе, феврале и марте 1923 года написал пять статей «директивного» характера, именно с целью показать, что его еще рано хоронить и что голова его работает превосходно. Эти статьи ему дались тяжко, с огромным трудом. Об этом есть сведения из многих источников и, в том числе, от всегда находившихся при Ленине врачей. Писать он не мог, правая рука была парализована, мог только диктовать, а к этому он не был привычен. Гго смущало, что он подолгу ищет нужные ему слова, нужные формулировки мысли, а в это время машинистка молча томится бездействием и ждет от него полчаса, а иногда и более, продолжения фразы. Чтобы его не смущало присутствие машинистки, ее посадили в комнату рядом с Лениным, провели туда нечто вроде телефона и с его помощью Ленин мог, уже не спеша, диктовать свои статьи. Составление этих статей, требуя от него большого умственного напряжения, сопровождалось страшными головными болями. Чтобы

уменьшить боль, ему все время клали на голову холодные компрессы.

Крупская, вероятно, следуя внушениям самого Ленина, называла его предсмертные статьи «завещанием в подлинном смысле слова»*. Нужно думать, что они появились не только потому, что Ленин хотел показать, что рано считать его умершим, а больше всего потому, что у него было, как всю его жизнь, крепкое сознание необходимости давать партии новые, важные директивы связи с изменяющейся обстановкой в стране. Это было его «завещанием», а не та характеристика нескольких наиболее ответственных партийных работников (Каменева, Зиновьева, Бухарина, Пятакова, Троцкого и Сталина), которую неправильно назвали «завещанием»*.

Как к предсмертным статьям Ленина отнеслись мы в нашем кружке (в «Лиге наблюдателей») и многие другие интеллигенты?

Ввиду того, что это несколько особый вопрос, я не говорил о нем раньше, описывая, на какой критической основе создавался меморандум «О судьбе основных идей Октябрьской революции». К тому же некоторые статьи Ленина появились после того, как меморандум был составлен. Посмотрим — какие же мысли, тезисы, советы, признания особенно бросались именно нам в глаза в последних предсмертных статьях Ленина, вызвав у одного              из              участников нашего кружка              почти              торжествующее

заявление такого характера:              «Господа, чего вы хотите?

Ведь нельзя найти лучшего, более убедительного, самим Лениным сделанного, подтверждения, что мы правильно оцениваем здоровое направление советского государства».

В              доказательство, что Россия              вполне              ушла от идей

Октябрьской революции, приводились следующие цитаты из предсмертных статей Ленина**, казавшиеся императивно определяющими всю дальнейшую новую атмосферу              страны, пережившей революцию              и от нее отошедшей:

«От всеобщей грамотности мы              отстали еще

очень сильно, и даже прогресс по сравнению с царским временем оказался слишком медленным.

Нельзя удержаться, чтобы не напомнить, что из указанных лиц пять были потом убиты Сталиным. (Прим. авт.)

** Главным образом статьи Ленина «Как нам реорганизовать Рабк- РИН И «Лучше меньше, да лучше». Полн. собр. соч. Т. 27. с. 402 - 418. (Прим. первого ред.)

Это служит грозным предостережением и упреком по адресу тех, кто витал и витает в эмпиреях «пролетарской культуры». Мы не заботимся о том, чтобы поставить народного учителя на ту высоту, без которой и речи не может быть ни о какой культуре».

«Нам бы для начала достаточно настоящей буржуазной культуры».

«Мы до сих пор не выбрались из полуазиатской бескультурности».

«Теперь центр тяжести меняется до того, что переносится на мирную, организационную «культурную» работу».

«У нас хорошее в социальном устройстве до последней степени не продумано, не понято, не прочувствовано, схвачено наспех, не проверено, не подтверждено опытом, не закреплено. Иначе и не могло быть в революционную эпоху при головокружительной быстроте развития, которая привела нас в пять лет от царизма к советскому строю».

«Надо вовремя взяться за ум. Надо проникнуться спасительным недоверием к скоропалительному быстрому движению. Надо задуматься над проверкой шагов, которые мы ежечасно провозглашаем, ежеминутно делаем и потом ежесекундно доказываем их непрочность. Вреднее всего здесь было бы спешить. Семь раз примерь, один раз отрежь. Лучше меньше, да лучше. Вреднее всего было бы полагаться на то, что мы хоть что-нибудь знаем. Элементы знания, просвещения, обучения у нас до смешного малы по сравнению со всеми другими государствами. Надо, во-первых, учиться, во-вторых,— учиться, в-третьих,— учиться».

«Мы должны свести наш государственный аппарат до максимальной экономии. Ценой величайшей и величайшей экономии хозяйства мы получим возможность добиться того, чтобы всякое малейшее сбережение сохранить для развития нашей крупной машинной индустрии».

«В нашей Советской республике социальный строй основан на сотрудничестве двух классов — рабочих и крестьян, к которым теперь допущены на известных условиях и «нэпманы», т. е. буржуазия».

«Теперь мы нашли ту степень соединения частного капитала, частного торгового интереса, проверки и контроля его государством, степень подчинения его общим интересам, которые раньше составляли камень преткновения для многих и многих социалистов».

Из всех приведенных цитат из статей Ленина я обращал особое внимание на последнюю. Ее содержание как будто совпадало с мыслью, высказанной мною в письме к Ленину: в понятие НЭП входит управляемый национализированный сектор, рядом с ним допускаемый к существованию частный сектор, и все это при денежной системе, товарном производстве, товарном обращении, торговле, а не распределении товаров — это и есть новое слово в теории создания экономической базы социализма.

Какое общее              впечатление вынесли              мы              в              1923 году

из чтения предсмертных статей Ленина,              из              его              «подлинного завещания»?              Убеждение было таково:              от              всех статей веет явным              концом революции,              ее              выдыханием.

Осуждено «скоропалительное быстрое движение». Ураган промчался, бушующее море улеглось. Только теперь, после того как испробованы все революционные методы и отброшены вдохновляющие утопический максимализм идеи, открывается реальная возможность перейти к широкой реформаторской работе, в которой мы, конечно, должны принять участие самое горячее. Вот что заключила из предсмертных статей Ленина наша «Лига наблюдателей» и сходная с нею по настроениям интеллигенция. При обсуждении этого вопроса участник нашего кружка, указанный мною как его девятый член, сделал следующую параллель. Революция 1905—1906 гг. потрясла самодержавную власть, все же она не исчезла, продолжала существовать, но происшедшие в стране изменения были таковы, что дали возможность вести реформаторскую деятельность с надеждой, что ход дальнейших изменений приведет к радикальной трансформации власти. Аналогичная ситуация будто бы складывается и в 1923 г. Мы принуждены были приспосабливаться к условиям самодержавного строя. Большевистскую власть мы опрокинуть не можем, она остается, она не наша, не та демократическая власть, с которой мы хотели бы иметь дело, но эта власть явно меняется, эволюционирует к лучшему, и это особенно видно из предсмертных статей Ленина.

Как о том будет сказано позднее, многое в этих статьях Ленина нами было понято совсем не так, как это делали его наследники, а на нечто очень важное мы совсем не обратили внимания. Вот пример. В своей статье «О нашей революции» и в конце статьи «О кооперации» Ленин резко критиковал социалистов, педантов, «дураков», героев II Интернационала, твердящих по старым учебникам, что для установления социализма нужны «объективные экономические предпосылки», некая предварительная высота развития производительных сил. Политическая победа пролетариата, согласно со старыми учебниками марксизма, должна следовать за предпосылками, появиться на созданной базе, а не упреждать ее появление. Этой старой теории, с которой он сам прежде постоянно носился, Ленин противопоставил диаметрально противоположную:              сначала захват, завое

вание политической власти, а потом уже построение «предпосылок». Мы знаем теперь, что после второй мировой войны в завоеванной Москвой Восточной Европе и на всем азиатском Востоке (Монголии, Китае, Корее, Вьетнаме) по этому новому «методу» и начало строиться то, что стало называться социализмом. Как это и ни удивительно, но на эту новую теорию, имевшую в дальнейшем огромное мировое значениев то время когда Ленин ее формулировал, никто из нас, ни в «Лиге наблюдателей», ни в других интеллигентских кругах, не обратил никакого внимания. Впервые на «исправление» марксизма этой теорией мне указал зам. председателя ВСНХ Г. Л. Пятаков, при одном разговоре с ним в 1926 году, а может быть, в 1927. Он полностью, разумеется, разделял новую теорию и весьма оригинально ее обосновывал. Но и тогда большого значения я ей не придал. Значит, нужно сознаться, что мы — я, как и другие меньшевики и другие интеллигенты — оказались слепыми в этом важном вопросе и стали разбираться в нем с большим опозданием (многие и до сих пор в нем не разбираются).

Есть еще и другой не менее важный вопрос, в котором интеллигенты двадцатых годов оказались снова слепыми. Ленин настойчиво обращал свой взор на движение «колониальных и полуколониальных народов». По его убеждению, ошибаются те, кто усматривает в этом «незначительное и совершенно мирное движение». Он

утверждал, что "в грядущих, решающих сражениях мировой революции» «движение колониальных народов сыграет огромную роль». Направленное на национальное освобождение, оно обратится против капитализма и империализма». «Мы,— говорил он в июне 1921 года,— в первый раз в нашем Интернационале подошли к подготовке этой борьбы». В своей предсмертной статье «Лучше меньше, да лучше», возвращаясь к этому вопросу, Ленин писал:

«Исход борьбы зависит в конечном счете от того, что Россия, Индия, Китай и т. д.— составляют гигантское большинство населения. А именно это большинство населения втягивается с необычайной быстротой в последние годы в борьбу за свое освобождение, так что в этом смысле не может быть ни тени сомнения в том, каково будет окончательное решение мировой борьбы Окончательная победа социализма вполне и безусловно обеспечена»*.

Огромное значение националистического движения народов Востока — Азии, Африки, арабских народов — с полной ясностью и силой обнаружилось в наше время (Конференция Бандунг). Но Ленин — нужно это признать — предощущал его уже 35 лет тому назад. Ведь первый Коминтерн им основан в 1919 году, и в нем уже тогда стали появляться революционные фигуры из стран Востока — Китая, Индонезии, Кореи, Японии, Индии, Филиппин, Персии, Турции и других. Уже тогда Москва стала формировать кадры для революции на Востоке. Коммунистическая власть в Китае подготовлялась в Москве, в ней получили политическое воспитание и Хо-Ши- Мин, будущий глава коммунистического Вьетнама, и Ким-Ир-сен, правитель Северной Кореи. Это в Коминтерне, под влиянием Ленина, стала с 1919 г. укрепляться теория, что развитие отсталых восточных стран обязательно должно идти некапиталистическим путем.

Опять нужно сознаться, что все это прошло мимо нас и, говоря «нас», я имею в виду не один только наш кружок («Лигу наблюдателей»), но и другие интеллигентские некоммунистические круги Москвы. Мы прозевали огромное, нарастающее движение колониальных стран. Мы не придавали значения ни тому, что писала о том коммунистическая пресса,— а об этом вопросе она много писала,— ни тому, что на конгрессах в России, в Ленинграде появились революционеры, говорившие от имени цветных народов. Мы даже открывали ухо для разных ходивших по Москве анекдотов о том, что в Коминтерне делегаты некоторых стран настолько дики, что, по обычаю их стран, ходят с кольцами в носу. Все наше внимание было притянуто в 20-х годах только к Европе. В «Лиге наблюдателей», в частности, благодаря одному из ее участников, давнему знатоку политической жизни Европы, мы были превосходно, детально осведомлены о всем, что происходило в Германии, Австрии, Франции, Англии, Бельгии, но уже о Соединенных Штатах Америки, несмотря на их роль в мировой войне, знали слабо. Соединенные Штаты казались не совсем подлинной Европой.

Два течения национальной мысли, в течение веков, существовали и боролись друг с другом в России: византийский антиевропеизм и европеизм. «Лига наблюдателей», подобно всем меньшевистским организациям, страстно тянулась к Европе и видела в ней «пуп земной». Эта склонность, тяга к Европе, заслонила у нас существование иного, не европейского, восточного и колониального мира. Участник нашего кружка, названный мной Кассандрой, не видевший ни в НЭПе, ни в чем другом никаких данных для веры в возможность здоровой эволюции советского государства, представлял собой крайнее крыло российского европеизма. Он верил, что избавление России от Советской власти принесут, подчиняясь самым идеалистическим побуждениям, немецкие социал- демократы. По его убеждению, невероятно наивному, управляемая этими социалистами, Германия военной рукой непременно свергнет диктаторов Кремля и поможет установить в стране истинно-демократический строй. Походом на Россию пошли не немецкие социалисты, а Гитлер и К°.

Второго марта 1923 г, Ленин закончил отделку своей статьи «Лучше меньше, да лучше» (о рабоче-крестьянской инспекции, т. и. «Рабкрине») и послал ее для напечатания в «Правду». Шестого марта составлял телеграмму для защиты Мдивани и Махарадзе от скандальных нападок на них Орджоникидзе, действующего с согласия Сталина и Дзержинского. Седьмого марта читал книгу против идеализма Л. Аксельрод и книгу Древса

"Миф о Христе". О чтении им этих книг JI. И. Аксельрод слышала от Крупской, а я от Аксельрод, при встрече с ней в 1926 году. А девятого марта Ленина бьет третий удар такой силы, что превращает в полутруп. Он не может говорить, только мычит. Скрывать о болезни, как то делалось до сих пор, уже больше нельзя. И 12 марта наряду с медицинским бюллетенем о состоянии здоровья Ленина, подписанным проф. Минковским, проф. Форстером, проф. Крамером и приват-доцентом Кожевниковым, появляется правительственное сообщение. Кратко изложив, начиная с 1 мая 1922 г., ход болезни, заставившей Ленина «отойти от руководства делами Советской Республики», оно указывало, что «вследствие значительного ухудшения в состоянии здоровья Ленина» правительство признает необходимым оповещать о нем публикацией медицинских бюллетеней. Бюллетени 12 и 13 марта составлены с максимальной осторожностью в терминах. В сущности, они скрывают действительное состояние Ленина. Они говорят «о некотором ослаблении двигательных функций правой руки и ноги», о «некотором расстройстве речи». Люди все же догадываются, что это значит: Ленин разбит параличом или, как вульгарно говорили, «Ленина ударил кондрашка».

Нужно знать, что Москва 1923 года была абсолютно не похожа на привыкшую дрожать от страха, боящуюся сказать лишнее слово Москву 1953 года, которая в марте узнала, что Сталин разбит параличом. Чтобы почувствовать различие общей атмосферы, следует взять такой хороший показатель, как газеты; например, сравнить «Правду» и «Известия» за те же годы. Газеты 1923 года интересны, они живые. Они обсуждают острые вопросы. Целые страницы наполнены полемикой друг с другом ответственных руководителей советского государства и хозяйства. В статьях и в отделах печати цитируется, что пишет о СССР иностранная и эмигрантская печать — «Руль», «Последние новости», «Социалистический вестник». С последней ведется постоянная полемика. В газетах много интересных корреспонденций из провинции, они печатают цены всяких товаров и продуктов, дают объявления синдикатов и трестов, предлагающих и рекламирующих свои изделия. Во время праздников Пасхи можно даже было узнать из объявлений, где и за какую цену следует приобрести «шоколадные яйца». В сравнении с печатью 1923 года, газеты 1953 года, притом выходящие в сильно уменьшенном

объеме, являются мертвыми, серыми, скучными, невыносимыми листками, предназначенными для прославления Сталина и сталинизма. Такое же различие и в общей обстановке. Когда Сталина разбил паралич, никто не смел не только расспрашивать — как и при какой обстановке это произошло, а и слова сказать. Не так было в марте 1923 г. Москва загудела тогда, как разбуженный улей. Кажется, не было дома, где не говорилось о болезни Ленина. Правительственное сообщение поразило своей неожиданностью. Ведь кроме крошечной группки никто не знал, насколько опасно болен Ленин и что у него уже третий удар. Почти все, особенно те, кто совсем недавно читали его статьи, были уверены, что он по-прежнему управляет страной. Одни,— и это, конечно, партийцы и большая часть рабочих,— Ленина любили, другие не любили, но им интересовались; третьи жгуче ненавидели и все же им интересовались. Вероятно, из этой третьей группы впервые и пополз по Москве слух, что у Ленина прогрессивный паралич, явившийся следствием сифилиса. В своих воспоминаниях о Ленине, появившихся в 1933 году, в «Славоник Ревью», а позднее, в их переводе на русский язык, напечатанных в парижском журнале «Возрождение» (1950 г., десятая тетрадь), П. Б. Струве писал:              «Можно сказать

почти наверное, что Ленин умер от последствий сифилиса, но на мой взгляд это было во всяком случае чистой случайностью».

На чем основывал П. Б. Струве свою почти уверенность — не знаю. Могу только указать, что об этом вопросе у меня был большой разговор с М. А. Савельевым (моим ближайшим начальством). Он мне рассказал, что к предположениям и слухам о сифилисе у Ленина часть Политбюро отнеслась только как к очередной вражеской попытке его как-нибудь опозорить, но в том же Политбюро Рыков, Зиновьев, Каменев — считали, что нельзя отбрасывать эти слухи простым их отрицанием. Поэтому была образована особая тайная комиссия ЦК, которой было поручено собрать все данные по этому вопросу. В распоряжении комиссии были всякие анализы крови и пр., сделанные еще после первого удара, результаты вскрытия тела и, наконец, все, что можно было иметь для суждения: не было ли сифилиса у предков Ленина. На основании всего собранного материала комиссия убежденно пришла к выводу, что сифилиса у Ленина не было. Кто входил в эту комиссию, Савельев мне не указал.

Разговорами о сифилисе слухи, ходившие по Москве, не исчерпывались. Делая в 1923 году свой очередной обход различных отделов ВСНХ, я встретился с Г., одним из сотрудников торгового отдела. Отведя меня в сторону, он сообщил: «Вот что говорят — Ленин, хоть и очнулся немного от своего удара, но, считая себя безнадежно неизлечимым, решил покончить с собой и для этого попросил, чтобы ему доставили яд». На мой вопрос: к кому же Ленин обратился с этой просьбой, Г. сказал, что этого он не знает, только передает, что' «говорят». Так как редакции всего мира самые активные аккумуляторы всяких слухов, я нисколько не удивился, когда о том же услышал немного позднее, от Р., сотрудника «Торгово-промышленной газеты». И опять-таки не получил объяснения: к кому же Ленин обратился с просьбой об яде, как и от кого об этом узнали. Не прошло и двух недель, как все о том же слухе мне сообщил управляющий домом, где я жил. Этот бывший офицер-кавалергард постоянно бегал с разными рапортами в жилищный отдел нашего района, льстил там начальству и, в то же время, до бешенства ненавидел «Совдепию и все ее порядки». Зная, что я на него не донесу, он сообщил о «слухе» в оригинальной, свойственной его настроению форме:

«Ленин разбил, изувечил, разгромил всю Россию. Из богатой страны превратил в голодающую и нищую. И вот теперь, когда у этого преступника руки и ноги отнялись, он понял, что такое наделал. Теперь он кается, он, видите ли, просит яду с собой покончить. В этом чудовище, наконец-то, как будто, заговорила совесть».

Когда мне пришлось говорить с Рыковым, оказалось, что слух, будто Ленин просит яд, добежал и до него.

«Интересно бы знать,— говорил Рыков,— кто, с какой целью, пустил и продолжает пускать эту пакостную болтовню. Никогда Ильич не пойдет на такое малодушие. Мы все, его знающие, уверены, что с болезнью и смертью он будет, как лев, бороться до самой последней секунды. Каждый лишний час жизни Ленина нужен нам, нужен партии, стране. Мы сделаем буквально все, чтобы Ильича снова поставить на ноги. Со всех концов света привезем самых знаменитых докторов, будем лечить его и вылечим».

Действительно, для лечения Ленина приглашались отовсюду знаменитости, самые крупные иностранные доктора:              профессора Форстер, Минковский, Борхард,

Бумке, Клемперер, Штрюмпель, Нонке, Кепшер, Дарк- шевич. Среди русских врачей, принимавших наибольшее участие в лечении Ленина, иногда по целым дня и ночам около него дежуривших, были Крамер, Гетье, Ели- стратов, Кожевников, Осипов. Кроме них в лечении и консилиумах участвовали:              Россолимо, Розанов, Левин,

Бехтерев, Кроль и чуть ли не десяток других докторов. Упоминалось имя доктора Обуха и доктора Семашко, комиссара Народного здравия, подпись которого неизменно фигурировала в бюллетенях о состоянии здоровья Ленина. Но эти два доктора-коммуниста от лечения Ленина были отстранены, о том хорошо знали в Москве. Еще при первых приступах болезни в 1922 году Ленин категорически заявил, что не желает, чтобы его лечили доктора-коммунисты, медицинским познаниям которых он совершенно не доверяет:

«Возможно, что они умеют написать прокламацию и произнести речь на митинге, но медицинских знаний у них, конечно, нет никаких. Откуда им быть у них, когда они их не приобретали, практики не              имели, а              занимались              политикой.              Я

хочу иметь дело с настоящими врачами, специалистами, а не с невеждами».

Любопытно, что в 1923 году, может быть и раньше, к московским врачам попало и стало ходить по рукам письмо Ленина к              Максиму              Горькому о              том, у каких

врачей нужно лечиться. Горький в это время уже уехал из России, и вряд ли это он пустил в обращение это письмо. Уверенно объяснить, каким образом это письмо всплыло, не могу,              но, опираясь на тот              факт, что              на

XIII съезде партии (в 1924 году) депутатам были даны для прочтения два письма Ленина к Горькому о религии, о «труположестве», написанные в то же самое время, что и письмо, которое сейчас буду цитировать, могу допустить, что оно, как и другие письма Ленина, хранилось в копиях в его архиве, из него взято и поступило в обращение. Вот это письмо:

«Дорогой              Алексей              Максимович,              известие,              что

Вас лечит новым способом большевик, хотя и бывший, меня, ей-ей, обеспокоило. Право же, в 99 случаях из ста, врачи-товарищи — ослы, как мне сказал хороший врач. Уверяю Вас, что лечиться (кроме мелочных случаев) надо только у первоклассных знаменитостей. Пробовать же на себе изобретение большевика — это ужасно».

Возможно, что это письмо извлечено из архива, главным образом, с целью еще и еще раз оповестить о желании Ленина лечиться только у первоклассных докторов, но попутно оно сильно било «врачей-товарищей». При таком же отношении к ним становится понятным, что в течение месяцев около Ленина находился, например, немец — профессор Форстер, а «ослы-товарищи» к нему не допускались, что очень обижало Наркомздрава Семашка (все всё-таки знали, что в медицине он был очень слаб).

В тесной связи со слухом, будто Ленин просил доставить ему яд, не только уместно, но необходимо остановиться на том, что писал Троцкий в своей неоконченной биографии Сталина, незадолго до того, как в Мексике его прикончил альпенштоком* посланный Сталиным убийца. У меня нет сейчас под рукой этой книги, сокращенные цитаты из нее я приведу из бюллетеня «Грядущая Россия», приложенного к номеру от 18 декабря 1949 г. — «Нового русского слова».

«В конце февраля 1923 года,— писал Троцкий,— на собрании Политбюро, в присутствии его членов Зиновьева, Каменева и автора этих строк (т. е.Троцкого), Сталин, после того как ушел секретарь, сообщил нам, что Ленин неожиданно вызвал его к себе и попросил достать для него яд. Вспоминаю, каким загадочным и странным показалось мне тогда выражение лица Сталина. Сам Сталин не высказывал своего мнения об этом требовании Ленина, он как будто ждал, что скажут об этом другие. Я видел перед собой бледного и молчаливого Каменева и ошеломленного Зиновьева, всегда терявшегося в трудные минуты. «Мы, конечно, не должны даже обсуждать это требование!— воскликнул я.— Ленин может выздороветь».— «Все это я сказал ему,— ответил Сталин.— Но он ничего не хочет слушать. Старик страдает. Он сказал, что хочет иметь яд под рукой и воспользуется им, когда будет убежден, что его положение безнадежно». Мы разошлись как бы в безмолвном согла-

В действительности это был ледоруб. (Прим. сост.)

сии, что о посылке Ленину яда не может быть и речи».

«Возможно,— добавляет Троцкий,— что последовавшие затем события повлияли на некоторые подробности моих воспоминаний, хотя, как правило, я привык доверять своей памяти. Как бы то ни было, этот эпизод оставил в моем сознании неизгладимое впечатление. Поведение Сталина, все его манеры имели странный, зловещий характер. Чего хотел тогда этот человек?»

Должен внести поправки в сообщение Троцкого. Если Сталин, по словам Владимирова, считал, что Ленину вообще капут, у него могло появиться желание ускорить исчезновение Ленина, а для этого подсунуть ему в руки яд. Троцкий, считая, что именно такая мысль и бродила в голове Сталина, в подтверждение своей догадки намекает, что у Сталина вообще была склонность «играть» ядом и это он отравил, т. е. приказал главе ГПУ, Ягоде, отравить М. Горького.

Сталин — одна из самых чудовищных, зловещих фигур в истории последних столетий. Став всемогущим, он был способен на все и на всякого рода преступления. Горького он все-таки не отравил, тот умер естественной смертью от многих болезней. В доказательство ссылаюсь на полное, по моему убеждению, объяснение загадочных московских процессов 1936—1938 гг., появившееся в 1953 году в приложении к № 98 (ноябрь) бюллетеня «De l'Association d'Etudes et d'Informations Politiques Internationales», издаваемом в Париже. Желание русской эмиграции замолчать этот документ и опровергнуть его объяснение вытекало из косности ее мысли, из привычки трафаретных ссылок на «экономику», на «политику» даже там, где проступает лишь патология[§§§§].

Главная ошибка Троцкого все же не в этой неудачной ссылке на отравление Горького. Важнее другое обстоятельство:              когда Ленин призвал к себе Сталина и

просил доставить яд? Троцкий говорит, что об этом Сталин передал Политбюро в феврале. Отсюда нужно думать, что в том же феврале Ленин и призывал к себе Сталина. Но как с такой просьбой, предполагающей, по словам самого Троцкого, «доверие в величайшей степени», мог Ленин в феврале обращаться к Сталину, когда он уже давно стал к нему относиться с «чрезвычайным подозрением», а за месяц до того в постскриптуме «завещания» требовал удалить Сталина с поста Генерального секретаря? На этот счет Троцкий дает довольно натянутые объяснения, входить в рассмотрение которых нам совершенно не нужно, потому что есть один факт, который все утверждения Троцкого опрокидывает. Ни в феврале, ни в январе Сталин у Ленина не был: Ленин не видел Сталина и не хотел его видеть. Свидетельство Владимирова на этот счет совпадает со всей логикой обстановки, со всем тем, что позднее стало известным. Не видя Сталина, не призывая его к себе, Ленин не просил его принести ему яд. Этого просто не было. Значит ли это, что Троцкий, движимый вполне законной ненавистью к Сталину, изобрел, придумал рассказанную им историю?

Троцкий допускает, что «последовавшие затем события повлияли на некоторые подробности моих воспоминаний». Мне кажется — в этом все дело. Я уже указывал, что слух, будто Ленин просит доставить ему яд, гулял буквально по всей Москве. Если он дошел до Рыкова, то он добежал и до других членов Политбюро, в том числе и Троцкого, произведя на него такое же тяжелое впечатление, как и на Рыкова.

Но тот же слух, конечно, мог дойти и до Сталина, и на заседании Политбюро тот о нем говорил, как показалось Троцкому, со «странным и загадочным видом». Все это глубоко запало в его память. И так как в 1940 г., когда Троцкий писал о Сталине, уже всем было превосходно известно, что сей зверь способен на всякие убийства, Троцкий в своих воспоминаниях, без насилия над собою, без всякого желания выдумывать и лгать, невольно зарегистрировал сцену, которая вполне могла быть, но которой в действительности не было Такие казусы — превращение возможного якобы в бывшее — в воспоминаниях и в нашей умственной деятельности случаются. Судебные процессы дают массу примеров, как свидетели с полной добросовестностью утверждают, что видели, слышали то, чего на самом деле не было, что могло быть, но не случилось. Все-таки в упорстве, с каким распространялся по Москве (в разных вариациях) слух о просимом Лениным яде, была какая- то странность. Я не стал бы об этой «странности» говорить, если бы позднее несколько раз не пришлось сталкиваться с другими «шепотами», инсинуациями, злостного характера заявлениями,— видимо, кем-то дирижируе- мыми, кому-то нужными и выгодными. Система слухов в Москве была так распространена, что XIII партийный съезд, заседавший 23 — 31 мая 1924 г., счел нужным в особой резолюции выступить «против распространения непроверенных слухов, запрещенных к распространению документов и аналогичных приемов, являющихся излюбленными приемами беспринципных групп, заразившихся мелкобуржуазными настроениями». Эта резолюция составлялась Центральным Комитетом партии, главным образом, с целью ударить по «оппозиции». Фактически она била и по тем, кто в Центральном Комитете и его организациях был активным творцом всяких слухов и бумажек, пускаемых с определенной целью. Немного далее я дам один из примеров работы этой «системы».

Правительственное сообщение об опасной болезни Ленина не было в марте 1923 г. единственным событием, о котором много говорилось в Москве. Было еще одно, обратившее на себя весьма большое внимание, но, конечно, в сравнении с первым событием захватившее во много раз меньший круг населения.

Четырнадцатого марта, два дня после правительственного сообщения, «Правда» выпустила особый номер, посвященный 25-летию образования Коммунистической партии, начало которой газета сочла возможным отнести к 1898 г., когда в Минске собралось несколько социал- демократов и в своем Манифесте объявили о создании соц.-дем. рабочей партии России. В этом номере выступили все знаменитости партии — Каменев, Зиновьев, Бухарин, Покровский, Троцкий, Сафаров, Сталин, Преображенский, Н. Осинский, Радек, С. Малышев, Рязанов, Бубнов, Антонов-Овсеенко, Сапронов, Кржижановский, Каганович, Демьян Бедный, Вардин, Ярославский, Яковлева, И. Степанов, Лепешинский, Эйдельман.

Ни одна статья этого выпуска не привлекла к себе такого обостренного внимания, как та, что написал Ра-

дек В те дни, встречаясь с моими знакомыми, я, после почти обязательных слов о внезапной болезни Ленина, много раз слышал такой вопрос: «А статью Радека читали? Что это значит?» Иные к этому прибавляли: «Статья Радека, да еще в этом номере, не могла появиться случайно».

Что же такое написал Радек? Чтобы понять произведенное его статьей впечатление, нужно, конечно, перенестись в то время, в обстановку 1923 г. Только незнание этой обстановки, неприсутствие в ней привело к тому что позднейшие историки и исследователи «оппозиции» не обратили на нее почти никакого внимания. В действительности же она сыграла роль масла, брошенного в тлеющий огонь, дала разжигающий толчок к той ненависти, склоке, вражде, которые пылали в Коммунистической партии в конце 1923 года.

Под заголовком «Лев Троцкий — организатор победы» Радек написал самую безудержную апологию Троцкого. Кажется, никто так до этого не писал о нем. Радек говорит о Троцком как о «великом умственном авторитете», «великом представителе русской революции»; он раскрывает «тайну величия» Троцкого, его «гениальное понимание» военных вопросов, его «организаторский гений». Нет надобности и возможности привести всю статью Радека, написанную со свойственным ему синтаксическим и прочим хроманием. Приведу из нее лишь обширные выдержки.

«Государственная машина наша скрипит и спотыкается. А что у нас вышло действительно хорошо — это Красная Армия. Создатель ее, волевой центр ее — это тов. Л. Д. Троцкий. .., Троцкий один из лучших писателей мирового социализма, и ему эти литературные качества не помешали (?) быть первым вождем, первым организатором первой армии пролетариата. Перо лучшего своего публициста революция перековала в меч

Я не знаю, насколько перед войною т. Троцкий занимался вопросами военной теории. Я думаю, что толчок для гениального понимания этих вопросов он получил не из книг, а тогда, когда во время балканской войны он, как корреспондент, присматривался к этой репетиции мировой войны... Одним из замечательнейших документов его понимания классового строения армии, понимания души армии является его речь по поводу июльского на-

ступления Керенского... В этой постановке вопроса, сделанной Троцким,— вся тайна величия Троцкого, как организатора Красной Армии.

Ни на минуту не допуская мысли, что добровольческая армия может спасти Россию, Троцкий строил ее как аппарат, нужный ему для создания новой армии. Но если в этом выражался организаторский гений Троцкого, смелость его мысли, то еще более яркое выражение она нашла в мужественном его подходе к идее использования военных специалистов для строения армии...

Чтобы выйти практически победителем в этом вопросе, нужно было, чтобы во главе армии стоял человек с железной волей... Но т. Троцкий не только сумел, благодаря своей энергии, подчинить себе бывшее кадровое офицерство, он достиг большего. Он сумел завоевать себе доверие лучших элементов специалистов и превратить их из врагов Советской России в ее убежденных сторонников... Эта великая победа на внутреннем фронте, эта моральная победа над противником была не только результатом железной энергии Троцкого, внушающей всем уважение, но... результатом глубокой моральной силы великого умственного, даже военного авторитета, который умел завоевать себе этот социалистический писатель и трибун... Русская революция действовала тут через мозг, нервную систему и сердце этого великого своего представителя ... Только человек, так работающий, как Троцкий, только человек, так не щадивший себя, как Троцкий... мог сделаться знаменосцем вооруженного трудового народа ... Он, как никто, умел применять науку о значении моральных факторов в войне...

Если наша партия войдет в историю как первая партия пролетариата, которая сумела построить великую армию, то эта блестящая страница русской революции будет навсегда связана с именем Льва Давидовича Троцкого, как человека, труд и дело которого будут предметом не только любви, но и науки новых поколений рабочего класса, готовящихся к завоеванию всего мира» .*

Зная что произошло потом, т. е. когда в течение

десятилетий остервенело делалось все, чтобы, опозорив, вычеркнуть из истории само имя Троцкого,— строки Радека,— особенно последние, звучат трагической иронией. Но не будем забегать в позднейшее время, останемся в 1923 году и спросим: почему многих так поразила статья Радека и почему другие о ней отзывались с такой злобой? Вдумаемся в ее содержание. Троцкий был известен как человек, сыгравший огромную роль в Октябрьской революции, следовательно, и в создании Советской Республики. Но Радек пошел дальше этого, он указывает на Троцкого как на организатора Красной Армии, организатора ее побед над всеми врагами Советской страны, в сущности, делает из Троцкого спасителя страны. В специальном номере «Правды», посвященном 25-летию партии, о Ленине говорится немного, зато Троцкий, статья которого помещена в том же номере, поставлен на высочайший пьедестал. Радек как будто хочет показать,— так его и поняли многие,— насколько Троцкий возвышается над всеми другими руководителями партии. И подобное возвеличение появляется именно в момент, когда правительственное сообщение, говоря об опасной болезни Ленина, дает понять, что от руководства партией и страной Ленин отошел. Отсюда лишь небольшой шаг до слуха, что незадолго до третьего удара Ленин оставил какое-то обращение к партии, в котором на роль своего заместителя выдвинул Троцкого. В этом выдвижении Троцкого на вакантное место после ухода Ленина видят весь смысл его статьи. Слух о заместительстве Троцким Ленина держался упорно в среде, главным образом, низовой части партии,— той, которая была далека от ее командующей верхушки. Max Eastmann, бывший в это время в России, его подхватил и говорит о нем в своей книжке «Since Lenin Died», появившейся в 1925 г. Если бы такого слуха не было, Крупской незачем было бы его опровергать в своем письме в «Sunday Worker», копия которого помещена ею в октябре в № 16 «Большевика» за 1925 г.

Возвеличение Троцкого, сделанное Радеком, усиливается следующим обстоятельством. Месяц спустя, в апреле, происходит XII съезд партии, на котором Ленин, разумеется, не присутствует. Троцкий делает на нем не отчетный, а, по его словам, «директивный» доклад о промышленности. Подавляющая часть делегатов съезда

97

НЭП и кризис партии

его встречает и после доклада провожает такой овацией, что в президиуме съезда считают ее просто «неприличной». По мнению Ворошилова, подобной овацией можно встречать только Ленина, а не Троцкого. Очень много на съезде аплодируют Зиновьеву (слабо Сталину), но совсем не так, как Троцкому. Известно, что Троцкий, талантливый литератор и в этом отношении, конечно, выше всех остальных писателей партии,— был большой мастер ударных словечек, вроде «Волга-честная советская река», «грызите гранит науки молодыми зубами», «подымайте технику до высот коммунистической партийности», «советская копеечка социалистический рубль бережет» и т. д. На этот раз в содержательный, блестяще сказанный доклад он бросает социально-экономический термин, делающийся немедленно популярным и общепризнанным:              «Ножницы». Советскую экономическую

ткань опасно и безобразно режут «ножницы». «Ножницы» — это представленная Троцким диаграмма, весьма выразительно показывающая, как взлетели и высоко взлетают промышленные цены и, в противоположность им, как падают, снижаются сельскохозяйственные цены, создавая разрыв между городом и деревней. О докладе Троцкого много говорят. Еще бы! Он указал на важнейший вопрос. Его «ножницы» у всех на устах. Большое впечатление от директивного доклада, соединяясь с тем, что о «гениальности» Троцкого и его «выдающихся военных заслугах» написал Радек, приводит многих провинциальных делегатов к выводу, что теперь, когда у руля нет Ленина, блестящий и талантливый Троцкий наверное получит большое влияние и в Совнаркоме, и в Политбюро. Словом, опять какой-то подход к тому слуху, что Ленин хотел выдвинуть Троцкого в качестве своего заместителя. Самым настойчивым образом указываю, что такого рода мысли бродили в голове у некоторых делегатов съезда. Об этом слышал из разных источников, но разговоры об этом, за которыми видели поползновение Троцкого подняться над другими членами Политбюро, вызывали крайнее раздражение у Зиновьева, Каменева, Рыкова, Бухарина, Сталина, Томского, Калинина. В нашем кружке («Лиге наблюдателей») мы были прекрасно осведомлены, что всякой попытке Троцкого высоко «взлететь» члены Политбюро дадут решительный отпор. Сведения о том ко мне поступали из разговоров с коммунистами ВСНХ, другой участник «Лиги наблюдателей» имел их от коммунистов Еосплана, третий участник кружка постоянно имел груду всяческих сведений от своего близкого знакомого Рязанова, директора Института Маркса и Энгельса. Против Троцкого и статьи о нем Радека была особенно озлоблена группа, которую я назову -- «Сталин, Ворошилов и К°» (потом будет ясно, почему я выделяю этих лиц в особую группу). Сталин назвал статью Радека «идиотской болтовней» и неоднократно заявлял, что нельзя серьезно относиться к Раде- ку. «Не язык подчинен ему, а он языку». Радек — «это человек, которому дан язык не для того, чтобы управлять им, а для того, чтобы самому подчиняться своему языку, не зная, когда и что сболтнет этот язык». С такой же злобой отнесся к Радеку и его статье Ворошилов. В 1923 г. он был командующим Северо-Кавказским военным округом. На XII съезде фигурировал как делегат от организаций Северного Кавказа и в качестве почетной фигуры находился в составе президиума съезда. Когда на съезде появился Троцкий (Лев Давидович) в сопровождении Радека, Ворошилов с насмешкой крикнул: «Вот идет лев, а за ним его хвост!»

Остроумный и находчивый Радек через несколько минут ответил Ворошилову неприличным четверостишием, облетевшим всех делегатов съезда и потом ходившим по Москве:

У Ворошилова тупая голова,

Все мысли в кучу свалены.

И лучше быть хвостом у льва,

Чем жопою у Сталина.

Почему Сталину, Ворошилову и К° более чем другим была так ненавистна статья Радека? В нашем кружке мы имели на этот счет полное объяснение. Ленин, указывая на роль специалистов вообще, заявил в марте 1920 г., что

«если наша Красная Армия одержала победы, то это потому, что мы эту задачу (вопрос о специалистах) сумели решить по отношению к Красной Армии. Тысячи бывших офицеров, генералов, полковников царской армии нам изменяли, нас предавали, и от этого гибли тысячи лучших красноармейцев, но десятки тысяч нам служат[*****], оставаясь сторонниками буржуазии, и без них Красной Армии не было бы. Когда без них мы пробовали создать два года тому назад Красную Армию, то получилась партизанщина, разброд, получилось то, что мы имели 10—12 миллионов штыков (??), но ни одной годной к войне дивизии не было, и мы были неспособны миллионами штыков бороться с ничтожной армией белых».

Значение военных специалистов Троцкий понимал и признавал, конечно, не менее Ленина и на посту главнокомандующего Красной Армией действительно сделал все, чтобы привлечь для формирования новой армии опытных специалистов царской армии. Так как эти вопросы мне чужды, я не буду останавливаться на стратегических и военных ошибках, которые (о чем в 1924 г. и позднее твердили партийные ненавистники Троцкого) он делал в гражданской войне с Колчаком и Деникиным. Объективно к нему относясь, нужно признать, что часть того, что о нем написал в своей статье Радек, была все-таки верна. От генерал-лейтенанта Литвинова я слышал величайшую похвалу Троцкому. По его словам, у того все данные, чтобы быть «большим настоящим военачальником», и Литвинов добавлял, что это не его личное мнение, а — почти без исключения всех генералов и специалистов штаба Троцкого, людей, с ним близко работающих. Такой же отзыв давал о Троцком другой мне знакомый генерал, Фролов. Именно с этим и не соглашалась та особая группа коммунистов, которая, занимая командные посты во время гражданской войны, абсолютно не признавала специалистов царской армии, называла их всех врагами и изменниками, ни в какую их военную науку не верила и считала, что для побед нужен лишь пролетарский напор, смелость, классовая ненависть к врагу. «Дайте побольше пушек и пулеметов, и мы всех врагов победим».

В 1918 году к таким военным вождям принадлежали: Сталин, бывший слесарь Ворошилов, бывший портной Щаденко, фельдфебель царской армии Буденный и десятки других коммунистов, так называемых «боевиков- партизанов». На этой почве, даже вне зависимости от других причин, их столкновение с Троцким, с его признанием военной науки и военных специалистов, было неизбежно. То, что из этого получилось, можно показать на примере событий у Царицына (будущий Сталинград). Чтобы защитить Царицын от казаков генерала Краснова, сюда приехал Сталин и сюда же Ворошилов привел «красные отряды», сформированные из рабочих Донецкого бассейна. У меня были в 1918 г. особые причины интересоваться тем, что делается в Царицыне: по приказу Сталина, там был расстрелян Алексеев — брат моей жены (сын ее матери от первого брака). Их мать Олимпиада Григорьевна Алексеева была очень известная народница, судившаяся в конце 70-х годов по «делу 193». Накануне отъезда в Царицын Алексеев был принят Лениным, знавшим его как сына этой старой народницы. Почему Алексеев был принят Лениным, о чем они говорили,— ни я, ни моя жена не могли установить; известно только, что вскоре после приезда Алексеева в Царицын он и десятка два офицеров были обвинены в заговоре против Советской власти и, по приказу Сталина, расстреляны. Ленин, узнав об аресте Алексеева, телеграммой приказал перевести его в Москву для допросов. Сталин этого приказа не послушался, сообщив, что он пришел с запозданием. Вместе с Алексеевым были расстреляны два его сына — шестнадцатилетний Муся и четырнадцатилетний Паня. Этот мальчик страстно увлекался нумизматикой и чисто по-детски никогда не расставался со своим ящиком с монетами разных эпох. Чекисты Сталина, найдя у него этот ящичек, решили, что он перевозит «золото» к казакам Краснова, и на этом основании подлежит казни. Солдаты, которым было приказано прикончить обоих мальчуганов, не хотели в них стрелять, и сделали это лишь после того, как их уверили, что оба юноши якобы адъютанты «известного белогвардейского генерала Алексеева». Привожу этот факт для характеристики атмосферы, которую создал в Царицыне Сталин. В качестве верховного начальника Царицынского фронта Сталин и назначенный им командующим войсками Ворошилов совершенно не считались с приказами Троцкого. Штабных офицеров, присланных Троцким, Сталин арестовал и посадил в тюрьму на барже, стоявшей на Волге, заявив, что в советах специалистов не нуждается. Лишь после нескольких настойчивых телеграмм Троцкого Сталин освободил из- под ареста этих офицеров. Обращение с ними было таково, что один из них, особенно озлобленный за испытанные унижения (полковник Носович), будучи переведенным из Царицына в Козлов, перебежал в лагерь белых.

Сталин и им поддерживаемый Ворошилов не только не считались с военными приказами Троцкого, но посылали в Москву дерзкие жалобы, обвинения, что Троцкий, якобы умышленно, не посылает на Царицынский фронт нужное вооружение. Тогда Троцкий, обращаясь к Ленину, поставил ультиматум: убрать из Царицына Сталина, и Ленин с этим согласился. А после этого Троцкий приказал и Ворошилову покинуть Царицын. С этого момента эти оба «полководца» затаили лютую ненависть к Троцкому и столкновения с ним продолжались у них потом и на других фронтах. (Позднее, после смерти Ленина, Царицын был представлен как место, где впервые обнаружился «военный гений» Сталина. В честь его Царицын и был переименован в Сталинград, а Алчеев- ка — место рождения другого сталинградского «героя», Ворошилова, сделалась городом Ворошиловском.) Из очень кратко рассказанной мною истории столкновения Сталина и Ворошилова с Троцким можно понять, откуда то озлобление, с каким они реагировали на статью Радека. Стоит добавить, что уже в том же номере, где она появилась, статья Сталина о стратегии и тактике пускала злую шпильку по адресу Троцкого как главнокомандующего. Не называя его, Сталин писал о полной негодности стратегического плана, который Троцкий предлагал в борьбе против Деникина. Озлобление против Радека высказывали не только Сталин и Ворошилов, но и некоторые другие коммунисты-полководцы, члены революционных комитетов на фронтах и политические комиссары. У них был большой зуб против Троцкого. Он требовал неукоснительного выполнения его военных приказов, а они на это шли с неохотой. В его обращении с ними несомненно проявлялась большая надменность, вызывавшая у них отпор и насмешливое наименование его «Наполеоном»; их раздражение усиливалось его помпезным появлением на фронтах в особом поезде, полном удобств, и его большой любовью к позе.

Из сказанного выше можно вывести некоторое заключение, которое я и некоторые мои знакомые считали в 1923 году крайне важным. Столь же важным я продолжаю его считать и в настоящее время. В самом деле, перечислю то, что произошло в марте и апреле 1923 г. Во-первых,— все узнали, что Ленин очень болен и от руководства страною отошел. Во-вторых,— напечатана нашумевшая статья Радека о гениальности Троцкого. В-третьих,— откуда-то пошел слух, что Ленин рекомендовал Троцкого в качестве своего заместите- В-четвертых,— произошла восторженная овация по адресу Троцкого в апреле на XII съезде партии. В-пя- тых, - его талантливый доклад о промышленности и «ножницах» привлек к себе огромное внимание. Картинно говоря, фигура Троцкого, как звезда с усиленным особым блеском, ярким светом зажглась на «советском небе». И появление этой «звезды»,— что можно констатировать совершенно бесспорно,— вызвало озлобление у большинства верхушки партии, у членов Политбюро, у группы Сталин — Ворошилов и К°. Никакой «оппозиции», лидером которой позднее стал Троцкий, в эти месяцы тогда еще не было. Эта оппозиция появилась лишь много месяцев позднее, в конце 1923 г. Озлобление против Троцкого, желание уменьшить его возросшую популярность, ударить по нем, начать борьбу с ним, сдернуть его с той высоты, на которую его поставили Радек, низовая часть партии и значительная часть делегатов XII съезда,— все это обнаружилось до появления будущей троцкистской оппозиции, а не было ее следствием. В комплексе антитроцкизма в марте и апреле 1923 г. играл грандиозную роль личный момент: и ненависть, и зависть, и нежелание диадохов из Политбюро уступить Троцкому что-либо из «наследства» Тенина. Что это так, о том свидетельствует подпольная борьба с Троцким, начавшаяся уже с мая месяца, то есть (опять подчеркиваю) еще до появления так называемой «оппозиции». В мае один из моих коллег-сотрудников «Торгово-промышленной газеты» показал мне листок, напечатанный с помощью чего-то вроде гектографа, с текстом из четко сделанных букв. На листке было заглавие: «Маленькая биография большого человека» и дальше в насмешливом тоне шла речь о Троцком, считающем себя очень «большим человеком» и «старым большевиком». Когда, спрашивал листок, Троцкий стал большевиком?— Только в 1917 г. накануне Октябрьской революции, то есть,— многозначительно прибавлял листок,— когда никто уже не мог сомневаться, что она будет победоносной. Кем до этого был Троцкий?— В течение 14 лет он был меньшевиком и постоянно сражался с большевиками. Его большевистское бытие измеряется неполными 6 годами, а меньшевистское бытие 14 годами. Следовательно, правильнее считать его старым меньшевиком, а не старым большевиком. Что делал Троцкий, вступив в большевистскую партию?— Тисток в язвительных выражениях указывал, что Троцкий много раз выступал против Ленина, то есть сражался с большевизмом. Отсюда призыв листка: «Бойтесь данайцев, дары приносящих!»

Издевательский листок о Троцком меня возмутил. Зачем эта странная подпольная литература, когда для критики Троцкого открыты страницы «Правды» и всех советских газет? Я показал листок моему ближайшему начальству, М. А. Савельеву. Он покраснел и не промолвил ни одного слова осуждения. Мне показалось, что появление листка его не удивило. Сам Савельев был послушным исполнителем всего, что декретировал тогдашний Центральный Комитет партии, и, как следствие этого, был и должен был быть «антитроцкистом». Оказалось, что подпольная литература против Троцкого одним указанным листком не ограничилась. В июне того же 1923 г. я проводил свой отпуск в Ессентуках на Северном Кавказе. В гостинице напротив грязелечебницы, в которой я жил, в это же время жила и Любовь Исааковна Аксельрод-Ортодокс. Она была соратницей, ученицей Плеханова, меньшевичкой, но потому что в философии была «Ортодоксом», то есть, так же как и Ленин, защитницей «диалектического материализма», ее авторитет в этой области в течение первых лет после Октябрьской революции был очень велик. Желая углубить с ее помощью познание философского материализма, Аксельрод часто навещали местные кавказские коммунисты — из Моздока, Армавира, Кисловодска, Ставрополя — и однажды ей кто-то из них принес произведение, подобное тому, что я уже видел в Москве. Аксельрод мне рассказала его содержание. Под заглавием «Что писал и думал Ильич о Троцком» было собрано все самое ругательное, самое презрительное, что с 1904 г. о нем напечатал Ленин. Сопоставление этого листка с тем, что я уже видел, не оставляло никакого сомнения, что такого рода произведение не есть какая-то случайность, а результат систематической кампании против Троцкого, ведущейся, до поры до времени, под закрытым забралом.

Кто же занимался, кто руководил этим «совлечением одежд» с Троцкого, как выразился один из его единомышленников — Преображенский? Об этой подпольной анонимной литературе не было сказано ни одного слова в большевистской прессе. О ней не было принято говорить. Троцкисты презрительно называли ее «клозетной литературой». Один из них в 1924 г. мне сказал, что ее составлял и пускал в обращение Товстуха, личный секретарь Сталина. Насколько это верно, судить не могу, но еще раз обращаю внимание, что литература, рассчитанная на дискредитирование Троцкого, появилась до того как он выступил в качестве главного лидера «оппозиции» осенью и в конце 1923 г. Об образовании этой оппозиции я буду говорить немного дальше, а перед тем перейду к одному событию, происшедшему той же осенью 1923 г.

С умолчанием самого существенного характера, ему посвящено несколько строк в статье о «Последнем периоде работ Ленина», появившейся в № 4 «Исторического журнала» за 1945 г. Других более ранних указаний на это событие лично я в советской печати не помню. Указанная статья написана Л. А. Фотиевой, главной и очень им ценимой секретаршей Ленина во время его пребывания на посту председателя Совета Народных Комиссаров. После смерти Ленина она немедленно утратила свое значение, а потом о ней, как о множестве других лиц, совсем перестали упоминать. Ее фамилия, рядом с 137 другими, самыми старыми, еще живыми членами Коммунистической партии (Фотиева вступила в нее в 1904 г.), снова появилась лишь 10 марта 1956 г. в «Правде» в приветствии указанных лиц, адресованном «Ленинскому Центральному Комитету», то есть комитету Хрущева — Булганина.

Я не уверен, что Фотиева это сделает, но когда Сталина уже нет и идол повержен, было бы желательно, чтобы она сделала исправления и добавления в своем сообщении 1945 года. Вот что она тогда писала:

«19 октября 1923 г., выйдя на прогулку, Владимир Ильич Ленин неожиданно зашел в гараж и потребовал, чтобы его отвезли в Москву. Приехав в Кремль, зашел к себе на квартиру, заглянул в зал заседаний, в свой кабинет, спустился с лестницы, сел в машину, проехал по Сельскохозяйственной выставке в Парке Культуры и Отдыха и вернулся в Горки. Эту поездку он совершил вместе с Надеждой Константиновной [Крупской] и Марией Ильинишной. Это была последняя поездка Владимира Ильича».

В четвертом издании сочинений Ленина (том 33, вышедший в 1950 году, с. 500) сообщение об этом событии еще короче: в «октябре, 19-го, Ленин приезжает в Москву на несколько часов, заходит в свой кабинет, на обратном пути в Горки посещает Сельскохозяйственную выставку».

Сведения, которыми я располагаю, эту поездку изображают в ином виде. В сообщении Фотиевой многого недостает. Не верится, что она об этом важном не знала. Пользуясь данными, полученными мною из одного и того же источника (я потом укажу его), но в несколько противоречивых версиях, я попробую, устраняя противоречия, рассказать возможно полнее, что произошло 19 октября.

«Правда» (9 октября 1923 г.) сообщала, что Молотов, присутствуя на курсах секретарей уездных комитетов партии, на вопрос, в каком состоянии находится сейчас здоровье Ленина, дал следующий ответ:

«Здоровье Владимира Ильича летом было в очень тяжелом состоянии. Эти месяцы были месяцами острой тревоги как для лечивших тов. Ленина врачей, так и для ЦК нашей партии, но за последние два месяца произошло несомненно значительное улучшение. Тов. Ленин начал сам [?] ходить, совершать поездки на автомобиле по часу и больше, а в самый последний месяц, хотя и медленно, начала восстанавливаться его речь. Принятые меры дали, таким образом, удовлетворительные результаты, улучшение определенно обозначилось, и общее состояние здоровья можно считать удовлетворительным. Главное затруднение в области восстановления речи. Но при помощи врачей и окружающих его родных, главным образом Н. К. Крупской, тов. Ленин работает над собою и овладевает речью. Тов. Ленин интересуется вопросами политической жизни, и уже раньше с разрешения врачей он начал читать газеты. Самостоятельность и самодеятельность тов. Ленина идут вперед (ужасный язык!— Н. В.), и мы надеемся, что они скоро приведут его к полному выздоровлению».

Живучесть Ленина, изумлявшая его врачей, была феноменальна. Вскрытие черепа после смерти показало, что головной мозг его от недостаточного притока крови, сужений артерий, общего склероза сосудов — был поражен очагами размягчений. Сталин острым нюхом животного верно учуял, что «Ленину капут». И все-таки были месяцы, когда казалось, что Ленин на пути к выздоровлению. Таковыми, например, были сентябрь и октябрь 1923 г. Он мог ходить, опираясь на палку, упражнялся в писании левой рукой (правая оставалась парализованной), у него был превосходный аппетит. Способность речи, одно время полностью исчезнувшая, начала хорошо возвращаться именно в октябре. Он ежедневно имел перед собою газеты, часть их читал, а в другой части указывал, какие статьи ему должны прочитать. Среди вопросов, его интересовавших, была Сельскохозяйственная выставка в Москве. Ее хотели открыть еще в конце 1922 г., и тогда, за месяц до второго припадка паралича, он написал ей приветствие. Его можно найти в томе 35-м четвертого издания его сочинений, кстати сказать, насквозь сталинизированном, полном вставок, прославляющих Сталина.

«Придаю,— писал Ленин,— очень большое значение выставке: уверен, что все организации окажут ей полное содействие. От души желаю наилучшего успеха».

Эта выставка, не организованная вследствие разных препятствий в 1922 г., открылась 19 августа 1923 года. За всем, что о ней сообщалось в советской печати, Ленин внимательно следил. Доктору Гетье Крупская объяснила, чем вызывается его интерес к выставке. «Прочитайте «Странички из дневника», написанные 4 января 1923 г.,— говорила она,— увидите, что Ленин хотел, чтобы город неизмеримо больше, чем в царское время, давал деревне знаний, культуры, больше оказывал помощь. Нужно во много раз увеличить общение города с деревней».

Сельскохозяйственная выставка, отвечая заданию укрепить, расширить общение города и деревни, была организована под лозунгом, как говорили тогда,— «смычки города с деревней». Я был на этой выставке три раза и нашел, что она очень удачна и полезна. Со всех сторон России в нее привозились крестьяне и их знакомили с тем, что город может дать деревне, чтобы способствовать превращению ее в «новую» деревню. На выставке было, конечно, много разных политических митингов, но еще более деловых, практического характера, лекций и демонстраций. Все время организовывались так называемые «дни»: день урожая, агрономической помощи, опытного дела, кустарной промышленности, коневодства, холодильного дела, мелкого животноводства, пчеловодства, строительства, водоснабжения и т. д. Во всех этих областях указывалось, что нужно деревне и чем и как ей может помочь город. Большевики той же осенью носились с идеей образовать подчиненный им «Международный крестьянский союз». Из этой затеи, в конечном счете, как известно, ничего не вышло, но за пробу такой организации большевики взялись рьяно и в октябре, во время выставки, собрали, так называемых, крестьянских делегатов из разных стран: Польши, Чехословакии, Франции, Германии, Соед. Штатов, Мексики и т. д. На одном из заседаний этой «международной крестьянской конференции», имеющей целью поведать крестьянам всего мира о безнадежности их положения в капиталистических странах, председатель Коминтерна Зиновьев сделал следующее заявление («Правда» от 16 октября 1923 г.):

«Наш учитель т. Ленин, который все еще не вполне оправился от болезни, однако получил уже в последнее время возможность знакомиться с политическими событиями, проявляет особый интерес к этому съезду крестьян. Я получил точные сведения относительно того, что составом съезда, его характером и прочими явлениями, которые имеются в газетах относительно этого съезда, т. Ленин интересовался в первую очередь. Если у нас есть человек, который имеет особенно острый глаз относительно того, чтобы из вороха событий выбрать самое главное, которое является узловым пунктом в партии,— так это Владимир Ильич Ленин».

Итак, Ленин очень интересовался Сельскохозяйственной выставкой и одновременно конференцией представителей иностранных крестьян, постоянно посещающих эту выставку. Ленин знал, что 21 октября в 12 часов дня Сельскохозяйственная выставка будет закрыта на торжественном заседании, в котором примут участие ее организаторы, представители Коминтерна, Наркомзема, ВЦСПС, ВСНХ и Международного крестьянского съезда. Желание побывать на выставке, хотя бы мельком на нее взглянуть, пока она еще не закрыта, у него было так сильно, что 19 октября, зайдя в автомобильный гараж и встретив там шофера, он приказал ему везти себя из Горок в Москву5. Шоферу потихоньку удается известить о требовании Ленина Крупскую и М. И. Ульянову. Те прибегают, умоляют Ленина не делать этой поездки, она может быть для него вредна, но Ленин неумолим, он непременно хочет взглянуть на выставку и побывать в Кремле. Видя, что убеждения на Ленина не действуют, что он раздражается, начинает нервничать, а это для него опасно, Крупская и М. И. Ульянова садятся с ним в автомобиль. Это одна версия. По другой, вместе с ним едет один из докторов, постоянно находившихся в Горках. Всю дорогу Ленин подгоняет шофера: «Скорей, скорей!», чего прежде он никогда не делал. Из заметки Фотиевой следует, что Ленин сначала поехал в Кремль, а потом на Сельскохозяйственную выставку. Но если Ленину так хотелось посмотреть выставку, зачем ему было ехать сначала в Кремль, когда выставка находилась на пути к Кремлю? Из Горок дорога приводила к предместью Москвы, к так называемым «Котлам», потом к Шаболовской улице, проехав по которой автомобиль выезжал к улице налево — Крымский Вал — находящейся уже на территории самой выставки, перерезающей ее. При взгляде на план Москвы (кстати сказать, переставший, как было при Сталине, быть секретом) будет совершенно ясно, что, желая в первую очередь взглянуть на выставку, Ленину никак не нужно было ехать сначала в Кремль, то есть мимо нее.

Что делал Ленин, приехав в Кремль? По словам Фотиевой, он зашел сначала к себе на квартиру, а потом в зал заседаний и свой кабинет Совнаркома. У меня другие сведения, как раз обратные. После зала заседаний Ленин пришел в свою квартиру и там долго искал какую-то вещь, написанную им до третьего удара и оставшуюся в его кремлевской квартире, когда его на носилках перевезли в Горки. Хранимые им бумаги Ленин никому не позволял трогать. В 1922 г., уехав в Горки, он потребовал от Фотиевой (она о том пишет) «запереть ящики его стола в кабинете и ничего там не разбирать». Такие же порядки он установил и в своей квартире. Никто, в том числе и Крупская, не должен ни брать, ни перекладывать его заметки и всякие другие документы. Он говорил, что только при этом условии он всегда легко и быстро находит нужные ему вещи в груде всяких им хранимых бумаг и документов. О существовании у Ленина такого правила я знал еще в 1904 г. в Женеве. Приехав из Горок в Кремль, Ленин нашел, что установленный им порядок кем-то нарушен. Искомая им вещь там, где он рассчитывал ее найти, не оказалась. Ленин пришел от этого в сильное раздраже- ниє, начал хрипеть, у него появились конвульсии. Испуганные Крупская и Ульянова, может быть с чьей-то помощью, свели его вниз, посадили в автомобиль и привезли в Горки. После этого несколько дней он находился в самом тяжелом болезненном состоянии. Восстанавливающаяся способность речи снова исчезла (правда, не надолго). Врачи изумлялись — почему прервалось выздоровление, которое до 19 октября шло так успешно? Что случилось 19 октября? Произошло ли ухудшение от самой поездки в Москву, от волнения при посещении выставки или от чего-то другого? М. И. Ульянова,— я уже говорил,— не была лживой, искусством скрытничать совсем не обладала. Докторам или доктору, поставившему ей только что указанные вопросы, она откровенно рассказала, что все шло как будто хорошо до того момента, когда, начав искать нужную ему вещь, Ленин, не находя ее, стал волноваться, раздражаться, а потом вдруг объявил, что вещь у него украдена. Это тогда его стали передергивать конвульсии и он стал совсем терять способность речи. Как фамилия докторов или доктора, с которым говорила М. И. Ульянова? Это мог быть доктор Осипов, доктор Елистратов, Кожевников, Крамер. Докторов при Ленине и его посещавших было много. Я думаю (об этом ниже), что это был Крамер, подписывавший бюллетени о болезни Ленина, очень к нему, как то знали Крупская и М. И. Ульянова, расположенный и превосходно осведомленный о всем, что происходило с Лениным и около него. И вот что интересно: через несколько дней после разговора с ним М. И. Ульяновой Крупская вызвала его к себе и очень недовольным тоном заявила, что М. И. неверно передала ему о случившемся.

«Владимир Ильич болен, он может несколько в искаженном виде представлять себе некоторые явления. На слова его в этом состоянии полагаться нельзя. Я не хочу, чтобы разнесся слух, будто какие-то документы, рукописи, письма у Владимира Ильича украдены. Такой слух может принести только большие неприятности и создать совершенно ненужные разговоры и подозрения. Очень прошу забыть все то, что вам говорила Мария Ильиниш- на. Она, с своей стороны, вас тоже об этом просит и потому возобновлять с ней разговор на эту тему не нужно».

То что я написал (с удалением нескольких противоречий), получено мною от одного лица, которое назову Иксом*. Икс был активным участником «Лиги наблюдателей». Кстати сказать, это он шутя дал нашему кружку такое название. Теперь, составляя эти воспоминания, хотелось бы представить факты прошлого, все, что слышал и видел, с максимумом мельчайших подробностей. Но тогда, тридцать два или тридцать четыре года назад, ни о какой записи слышанного я абсолютно не думал. Даже мысль о том в голову не приходила. Очень часто многое слышанное, как говорится, в одно ухо влетало, а из другого вылетало. Я с интересом слушал рассказ Икса, но не помню,— этого, видимо, не было,— чтобы я его расспрашивал о всем, что относится к поездке Ленина из Горок в Москву. Поэтому есть пункты, для меня теперь темные. Смутно помню, что он в качестве своих информаторов называл Крамера и Кожевникова, но Икс легко мог назвать и другие фамилии, так как по роду своей деятельности был знаком со всеми врачами, находившимися при Ленине. Вот на чем основываю предположение, что главным его информатором в этом деле был Крамер. В 1927 году я сильно болел и для лечения решил обратиться к профессору Крамеру. Попасть к нему на прием было крайне трудно. Для этого иногда нужно было ждать очереди недели три. Икс мне дал к нему записку, и я был принят Крамером немедленно вне всякой очереди. Когда я удивился эффекту письма Икса, тот мне сказал:              «Ничего удивительного в этом

нет, мы с Крамером большие друзья и постоянно встречаемся».

Встает вопрос — что это за документы, исчезнувшие у Ленина? Может быть, никакой кражи на самом деле не было, а ее, по словам Крупской, создало воображение больного Ленина?

Вот ответ.

Летом 1930 года, я был тогда редактором органа торгового представительства СССР в Париже «Га vie Economique des Soviets», ко мне пришел Икс, неожиданно приехавший на короткое время во Францию. Само собою разумеется, у нас начался многочасовой разговор о том, что делается в России. Власть тогда уже полностью попала в руки Сталина. Шла бешеная ставка

на сверхиндустриализацию, уже проводилась ужасная насильственная коллективизация деревни, интеллигенция была придушена и терроризирована. Мы с Иксом с горечью вспоминали наши беседы в «Лиге наблюдателей», наши оптимистические расчеты, наши надежды на здоровую эволюцию советского государства. Все оказалось битым, все — только иллюзией. Икс, с мрачным предчувствием надвигающегося на Россию кошмара,              уезжал              туда обратно, а              я после разговора

с ним в первый раз подумал о переходе в эмиграцию. Конечно, я расспрашивал Икса, что случилось вообще с нашими знакомыми и, в частности, какую позицию в отношении Сталина занимают знакомые мне коммунисты. Спросил и о Крупской, вдове Ленина, как она себя ведет при диктатуре того самого Сталина, которого Ленин требовал удалить с поста Генерального секретаря.

— Что делает Крупская?— бросил мне в ответ Икс.— Молчит, унижается. Ни одного слова протеста,              хотя то,              что делает Сталин,              совершенно расходится              с тем,              чему в последнее              время поучал Ле

нин. Но что можете ожидать от Крупской, этой скверной особы. Вы же знаете, я вам рассказывал, что Сталин выкрал из квартиры Ленина весьма неприятную вещь, написанную о нем Лениным, а Крупская, боясь мести Сталина, сделала все, чтобы замять, похоронить эту историю, чтобы никто и никогда о ней не говорил. Сталин за это сделал ее членом Центрального Комитета партии. Вы же знаете.

В том-то и дело, что я теперь не могу сказать, что знаю все. Весьма возможно, даже вероятно, Икс мне подробно рассказывал об этом деле, но, по тем или иным причинам, на часть я не обратил внимания, а              кое-что              просто забыл и              никакими усилия

ми памяти это забытое поднять не могу. Во всяком случае последняя поездка Ленина в Москву не является столь простой, какой она представляется в рассказе Фотиевой.

Вот что нужно добавить к сказанному.

Из письма Крупской, которое цитировал в своем секретном докладе Хрущев и на которое я ссылался выше, видно, что Сталин не только ругал Крупскую, но ей чем-то угрожал. Умоляя Каменева и Зиновьева, стоявших тогда на самом верху власти, защитить ее от

Сталина, Крупская явно боялась Сталина. В октябре 1923 г. она, конечно, превосходно знала, что какой-то документ, какая-то вещь исчезла из кабинета Ленина, у нее были всякие основания подозревать, что эта кража сделана кем-то по указанию Сталина или им самим. Но страшась его, она сделала все, чтобы замять эту историю с кражей. Опубликованное 4 июня 1956 г. письмо Крупской приносит косвенные подтверждения того, что тридцать лет тому назад мне рассказывал Икс.

ЛЕВАЯ ОППОЗИЦИЯ И БОРЬБА ЗА ВЛАСТЬ

На XIII съезде партии в мае 1924 г. Зиновьев, вспоминая последние месяцы 1923 г. и начало 1924 г., говорил: «Партию лихорадило. Партия не спала ночью. Дискуссии продолжались целыми ночами. Партия многое и о многом увидела в этой дискуссии в новом свете. Партия была взбудоражена как улей».

Зиновьев весьма точно передал обстановку, в которой появилась троцкистская «левая» оппозиция. Такой длительной, упорной дискуссии не было ни по вопросу о заключении в Бресте мира с немцами, ни о роли профсоюзов. Борьба Центрального Комитета партии, точнее сказать Политбюро, с этой оппозицией велась в течение нескольких лет, окончилась ее разгромом, высылкой в январе 1928 г. Троцкого в Алма-Ату в Средней Азии, а потом, в феврале 1929 г., в Константинополь. Разбив, бросив в ссылку или подчинив себе членов троцкистской оппозиции, Сталин и примкнувшая к нему часть Политбюро, вооружившись идеями троцкистской оппозиции, произвели разгром другой оппозиции — Рыкова, Бухарина, Томского, чтобы открыть эпоху пятилеток и диктатуры Сталина.

Что же произошло в конце 1923 г. с продолжением этого в начале 1924 ? В нашем кружке не только с интересом, а, я бы сказал, со страстью, относились к происходящей в партии дискуссии. Мы как бы считали себя кровно заинтересованными в исходе партийной дискуссии. Благодаря большим связям с обеими борющимися в партии частями, мы были превосходно осведомлены о всем, что происходит, что делается за ее кулисами. Параллельно дискуссии в компартии в нашем кружке тоже шла дискуссия для ответа на вопрос: на чьей мы стороне — Троцкого и оппозиции или Центрального Комитета и Политбюро в лице Зиновьева, Каменева, Рыкова? В платформе Троцкого одна часть нашего кружка видела некоторые здоровые элементы, крайне полезные с точки зрения внесения в общероссийскую атмосферу демократических идей и принципов. Другая часть «Лиги наблюдателей», наоборот, кампанию, руководимую Троцким считала вреднейшей акцией. Лишь после больших долгих споров взгляды именно этой части кружка были приняты всей «Лигой наблюдателей». Какими же иными, какими сведениями, аргументами мы пользовались чтобы, в конце концов, прийти к решению: «Мы против оппозиции и ее члены не должны рассчитывать как-либо втянуть нас в их кампанию».

Я уже говорил, что с марта месяца 1923 г., в связи со слухами, что Троцкий выдвигается или сам себя выдвигает в качестве заместителя Ленина, в верхах партии — особенно у Зиновьева, Каменева, Сталина — обострилось враждебное отталкивание от него, решение всеми средствами преградить ему дорогу. Появление слухов о праве Троцкого на заместительство Ленина произошло не без его участия. Радек, уже и раньше отличавшийся восхвалением Троцкого — «стальной воли, обузданной разумом»,— все-таки не написал бы в марте 1923 г. свою безудержную апологетику Троцкого, если бы в какой-то степени им не подталкивался. Право заместить Ленина у Троцкого глубоко сидело в сознании и, конечно, вызывало антипатию к тем, кто это право подвергал сомнению. Об этом многие знали, многие чувствовали, а позднее об этом праве открыто писал сам Троцкий в своей автобиографии, изданной в 1930 г. в Берлине. Он пишет, что в 1922 г. в конце ноября

«Ленин имел со мною большой разговор о моей дальнейшей работе... Он намечал создание при ЦК комиссии по борьбе с бюрократизмом. Мы оба должны были войти в нее. По существу эта комиссия должна была стать рычагом для разрушения сталинской фракции, как позвоночника бюрократии, и для создания таких условий в партии, которые дали бы мне возможность стать заместителем Ленина, по его мысли:              преемником на посту председа

теля Совнаркома. Только в этой связи становится ясен смысл, так называемого, завещания... Бесспорная цель завещания облегчить мне руководящую работу. Ленин хочет достигнуть этого, разумеется, с наименьшими личными трениями»*.

Нужно ко всему этому заявлению относиться с величайшим недоверием. Смешно и странно думать, «бесспорной целью» завещания было вознести Троцкого0 на место Ленина. По этому случаю приходится на помнить, хотя это, кажется, достаточно известно, что именно писал Ленин 25 декабря 1922 г. в этом «заве щании».

«Наша партия опирается на два класса и поэтому возможна ее неустойчивость и неизбежно её падение, если бы между этими двумя классами не могло состояться соглашения. На этот случай принимать те или иные меры, вообще рассуждать об устойчивости нашего ЦК, бесполезно. Никакие меры в этом случае не окажутся способными предупредить раскол. Но я надеюсь, что это слишком отдаленное будущее и слишком невероятное событие чтобы о нем говорить.

Я имею в виду устойчивость как гарантию от раскола на ближайшее время и намерен разобрать здесь ряд соображений чисто личного свойства.

Я думаю, что основным в вопросе устойчивости с этой точки зрения являются такие члены ЦК, как Сталин и Троцкий. Отношения между ними, по-моему, составляют большую половину опасности раскола, который мог бы быть избегнут и избежанию которого, по моему мнению, должно служить, между прочим, увеличение числа членов ЦК до 50, до 100 человек.

Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью. С другой стороны, т. Троцкий, как доказала уже его борьба против ЦК в связи с вопросом о НК ПС*, отличается не только выдающимися способностями. Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хвастающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела.

Эти два качества двух выдающихся вождей современного ЦК способны ненароком привести к расколу, и если наша партия не примет мер к тому, чтобы этому помешать, то раскол может на-

ступить неожиданно»*.

Из приведенных строк абсолютно не видно, что Ленин выдвигал Троцкого как своего преемника. Но, несомненно, что сам Троцкий и часть партии таковым его считали, и отсюда огромное противодействие верхушки партии всем попыткам Троцкого взлететь наверх. Обла- —вший огромным самолюбием и волей, влюбленный в себя Троцкий не принадлежал к людям, останавливающимся пред препятствиями. Он не мог оставаться безмолвным, не отвечать, как он говорил, на всякие «заговоры», сплетни, инсинуации, создаваемые за его спиной. И в сентябре его «прорвало». Если следовать за Сталиным (см. его указания на XIII партийной конференции), то «недопустимое фракционное выступление Троцкого» произошло в следующей обстановке. Летом 1923 г. во многих городах России произошли стачки рабочих. Такое событие, как гром среди ясного дня, поразило правительство. Оно не могло допустить, что при «диктатуре пролетариата» пролетарии осмелятся прибегнуть к средству, которое рабочие имеют законное право применять лишь против капиталистов и реакционных буржуазных правительств. Забастовки показали, что в ряде мест рабочие были доведены до последней, крайней степени терпения. Были фабрики и заводы, где рабочим в течение недель не уплачивали заработок, и фабричное начальство и местное партийное начальство относились к этому факту с поразительным равнодушием и цинизмом. Заработок выплачивался с огромным запозданием негодными падающими «совзнаками», или рабочим говорили: «Ждите, денег нет». На некоторых фабриках «вожаков», «зачинщиков» забастовки увольняли по всем правилам самого отдаленного царского времени. На пленуме Центрального Комитета эти факты стали известны. Пленум констатировал, что в обстановке НЭПа многие администраторы потеряли демократический облик, оторвались от массы рабочих, стали плохими коммунистами, бюрократами, и эти болезненные явления нужно лечить неукоснительным применением внутрипартийной демократии. Прения по этому вопросу, очевидно, приняли острый характер, так как Троцкий, хлопнув дверью, ушел из заседания Центрального Комитета, и, несмотря на просьбы возвратиться, на посылку к нему делегации,

этого не сделал. А через несколько дней, 8 октября 1923 г., Троцкий послал резкое письмо в Центральный Комитет о хозяйственном кризисе и внутрипартийном режиме, за которым почти одновременно поступило заявление, подписанное 46 высокостоящими членами партии, обвиняющими Политбюро в проведении экономической политики, ведущей страну к гибели. Письмо Троцкого и «заявление 46-ти» обсуждались 25 — 27 октября на заседании объединенного Пленума Центрального Комитета и президиума Контрольной Комиссии с присутствием представителей десяти важнейших организаций. Ста двумя голосами против двух при десяти воздержавшихся совещание, признав выступление Троцкого глубокой политической ошибкой, постановило ни его письмо ни заявление 46-ти не выносить за пределы ЦК. Вместе с тем, при участии Троцкого и при его согласии, оно вынесло ряд постановлений, развитых несколько позднее, 5 декабря, в резолюции о партийном строительстве. В ней говорится о борьбе с разными излишествами и «нэповском» перерождении некоторых партийных работников, о борьбе с «мелкобуржуазным и сменовеховским обволакиванием партии», усилении вербовки в партию «рабочих от станка», т. е. продолжающих работать в производстве, укреплении и развитии внутрипартийной демократии, выборности должностных лиц снизу доверху, недопустимости навязывания сверху должностных лиц, особенно секретарей. Строго запрещая какие-либо «фракционные группировки» в партии, резолюция требовала, чтобы руководящие органы прислушивались к голосу масс и не считали всякую критику проявлением фракционности. Все, что говорила резолюция, казалось бы, должно было вполне удовлетворить Троцкого. Однако, через день после принятия этой резолюции, Троцкий обращается к партийным организациям с письмом «Новый курс», с особым пониманием и изложением политики внутрипартийной демократии. В то же время в обращение вступает «заявление 46-ти» и эти два документа поднимают в партии бурю — ожесточенную дискуссию в продолжение двух месяцев. Письмо Троцкого о «Новом курсе» с острой, злой критикой «аппарата партии» все же было напечатано в центральном органе партии «Правде». В марте 1923 г. Политбюро не решилось запретить печатать возмутившую его статью Радека с превозношением Троцкого, точно так же в декабре оно не посмело не напечатать письмо Троцкого, явно и

направленное против Политбюро. В это время с Троцким еще очень считались. Его боялись. Об этом открыто заявил Сталин:              «Говорят,              что              ЦК должен был

запретить печатание статьи т. Троцкого Это было бы со стороны ЦК опаснейшим шагом. Попробуйте запретить статью Троцкого, уже оглашенную в районах Москвы!»*

Письмо Троцкого и другие его статьи, из коих некоторые тоже были напечатаны в «Правде», составили небольшую брошюру в 104 страницы, носящую заголовок «Новый курс»6. Она вышла в свет, кажется, в самом конце 1923 или в начале 1924 г. Современный читатель, заглянув в брошюру, рассеянно зевая, перелистает ее, и наверное ему не придет в голову мысль, что вот этой брошюрой зачитывались тысячи, если не десятки тысяч людей, и шум, страстная склока, злоба по ее поводу были огромны. Одна из любопытных сторон ее — это подчеркнутое введение и узаконение нового термина — «ленинизм»**. Такое наименование мировоззрения Ленина еще при его жизни было смелостью, потому что сам Ленин рассматривал свое мировоззрение лишь как применение марксизма, ничего больше. Между тем, Троцкий в одной из статей брошюры отмечает такие стороны «ленинизма», которые, по взглядам того времени, далеко не совпадали с тем, что есть марксизм. Он, например, восхваляет в «ленинизме» непревзойденную способность к «резкой перемене тактики», к «политике крутых поворотов», к воинственности с применением «хитрости, уловок, обмана врага».

«Сталин И. В. Т. 6. С. 33.

** Троцкий несомненно первый пустил и узаконил термин «ленинизм». В 1924 г. этот термин подхватывается уже многими и, в том числе, Сталиным. Весною 1924 г. в Свердловском университете он читал лекции об «основах ленинизма». Желая проверить отрицательное впечатление, производимое Сталиным на меня и на других участников «Лиги наблюдателей», я пошел послушать лекции Сталина. Второй раз мы это сделали вместе с тем членом нашего кружка, которого я назвал «Иксом» (см. Приложение). После этого отрицательное отношение к Сталину у нас усилилось. Его лекции показались нам самой тупой, огрубленной безобразной вульгаризацией марксизма, с добавлением чего-то, отличавшего его от взглядов Зиновьева, Каменева, Бухарина, Рыкова, хотя тогда они все составляли как бы спаянную единством взглядов группу Политбюро. О Сталине мне еще придется говорить.

Нужно будет сказать, почему беспартийная интеллигенция, работавшая в ВСНХ, например, с главой ГПУ Дзержинским, так сторонилась Сталина. (Прим. авт.)

Троцкий прекрасно знал, что верхи партии стремятся всем внушить, что он, лишь в 1917 г. официально вступивший в большевистскую партию, в сущности в ней «чужак», «не наш», «не настоящий большевик». В отчетах о съездах, там где указывался год вступления в партию у Троцкого показан 1897 г. В подпольном листке под заголовком «Маленькая биография большого человека» о которой я уже говорил, на этот счет есть язвительная фраза:              «Нужно произвести некоторую исправительную

операцию, девятку передвинуть на место 8, а 8 выкинуть, заменив единицей, тогда получится 1917 г. Это и есть год, когда «Троцкий осчастливил нашу партию своим в нее вступлением». Парируя подобные уколы, Троцкий в своей брошюре надменно дает понять, что он-то и есть настоящий «ленинец», подлинный носитель «ленинизма» ближе чем кто-либо стоящий к Ленину. Он рекомендует искать правильную линию не «в справках биографического характера», т. е. не в справках, которые показывают, что до этого большую часть своей политической жизни он был не-ленинцем и не-болыпевиком.

«Я вовсе не считаю,— пишет он,— тот путь, которым я шел к ленинизму, менее надежным и прочным, чем другие пути. Я шел к Ленину с боями, но я пришел к нему полностью и целиком... И если уже ставить вопрос в плоскости биографических изысканий, то это нужно делать как следует. Тогда пришлось бы давать ответ на острые вопросы: ... всякий ли, кто проявил в присутствии учителя (Ленина) послушание, дает тем самым гарантии последовательности в отсутствии учителя? Исчерпывается ли ленинизм послушанием?»*

Эти стрелы, направляясь, главным образом, против Сталина, до болезни Ленина и до заключения, что «Ленину капут»,— во всем следовавшего за ним как послушная дрессированная собака,— вызывали у него злобную реакцию.

«Оппозиция,— отвечал Сталин Троцкому,— взяла себе за правило превозносить т. Ленина гениальнейшим из гениальных людей. Боюсь, что эта похвала неискренняя, и тут простая стратегическая хитрость: хотят шумом о гениальности тов. Ленина прикрыть свой отход от Ленина и подчеркнуть од-

•Троцкий Л. Новый курс. Москва, 1924. С. 48. (Прим. первого ред.)

новременно              слабость его              учеников              Что Ильич

выше своих учеников — разве кто-либо сомневается в этом?              Разве есть у              кого-либо              сомнение, что

Ильич в сравнении со своими учениками выглядит Голиафом? Если речь идет о вожде партии, не о газетном вожде с кучей приветствий (намек на статьи Радека о Троцком), а о настоящем вожде, то вождь у нас один — тов. Ленин. Именно поэтому при настоящих условиях временного отсутствия т. Ленина нужно держать курс на коллегию»*.

Это было сказано на XIII партийной конференции, за три дня до смерти Ленина, и было лживо в двояком смысле. Во-первых, Сталин был уверен,— я снова ссылаюсь тут на показание Владимирова, что отсутствие Ленина не временное,              а навсегда, и,              во-вторых,              что если Сталин              и держал курс на «коллегию», то, конечно, без уча

стия в ней Троцкого. Помимо последнего, Политбюро состояло тогда из Зиновьева, Каменева, Сталина, Бухарина, Рыкова, Томского, Калинина с почти постоянным присутствием в нем сталинской креатуры — Куйбышева, председателя президиума Центральной Контрольной Комиссии. Но ведущей, командующей силой в этой семичленной коллегии была до поры до времени все-таки коллегия из трех только — «Зикаси» (Зиновьев, Каменев, Сталин), как шутливо называл их Рязанов, директор Института Маркса-Энгельса (с ним один из участников нашей «Лиги наблюдателей» имел постоянные встречи).

В брошюре Троцкого «Новый курс» есть две крошечные главки, на них читатель в 1956 г. вряд ли обратит даже малейшее внимание. А тридцать два или тридцать три года тому назад они вызывали раздражение против Троцкого, насмешки, название его «хвастунишкой», «Нарциссом». В одной из этих главок, ссылаясь на приказ № 1042, подписанный им в бытность очень короткое время (в 1920 г.) комиссаром железнодорожного транспорта, Троцкий дает понять, что он первый дал пример, как нужно вести плановое хозяйство, как нужно составлять хозяйственные планы и добиваться того, чтобы эти планы осуществлялись в жизни. Это находится в тесной связи с тем, что он пишет в предисловии к брошюре «Новый курс»: «Партийная мысль еще не подошла вплотную к вопросам централизованного планового руководства хозяйством. Между тем, от успешности такого руководства зависит судьба революции — полностью и целиком»[†††††] .

В другой главке Троцкий сообщает, что еще в феврале 1920 г., будучи на Урале, он пришел к мысли что нужно продовольственную разверстку заменить другим мероприятием — процентным отчислением от излишков крестьянского хозяйства. Троцкий этим хочет показать, что и в этой области он первый, еще за год до Ленина, наметил основы НЭПа, но его предложение не встретило тогда ни у кого, не исключая и Ленина, поддержки и понимания.

Как ни раздражали сторонников «Зикаси» эти подчеркивания Троцким своего «первенства» в решении многих вопросов (дух Нарцисса очень ярко выступает в талантливой автобиографии Троцкого «Моя жизнь»), все же не это создавало такое озлобление против его брошюры «Новый курс». Так как эту вещицу найти сейчас весьма трудно, мне, вместо простой ссылки на нее, придется дать сжатое ее содержание.

По мнению Троцкого, партийный бюрократизм грозит завести партию в тупик. Черты бюрократизма достигли в аппарате партии поистине опасного развития. Бюрократизм военного времени, какие бы уродливые формы он ни принимал, представляется младенческим в сравнении с нынешним бюрократизмом. Бюрократизм рождается не внизу, а на самом верху партии, он идет не от уезда к центру, а от центра к уезду. Обвинение в бюрократизме есть обвинение по адресу руководствующих кадров партии. Внутрипартийная политика носит нестерпимые черты аппаратной замкнутости и бюрократического довольства. У нас два этажа — в верхнем решают, в нижнем только узнают о решении. Самодеятельность партии сейчас сведена к нулю. Убивая самодеятельность, бюрократия мешает повышению общественного уровня партии. В партийных организациях все сосредоточивается в руках одного секретаря, который назначает, смещает, дает директивы, призывает к ответственности. Руководство вырождается в простое командование. С этим старым курсом нужно решительно покончить и взять новый курс. Партия должна подчинить себе свой аппарат, не

переставая быть централизованной организацией. Партийные массы должны быть не только руководимы, но участвовать в руководстве. Нужно, чтобы партия в лице своих ячеек и объединений вернула себе коллективную инициативу свободной, товарищеской критики без опаски оглядки. Необходимо освежить и обновить партийный аппарат, заставить его почувствовать, что он является исполнительным механизмом великого коллектива. Должны быть прежде всего устранены те элементы, которые при первом голосе критики требуют партийный билет на предмет репрессии. Новый курс должен начаться с того, чтобы в аппарате все почувствовали снизу доверху, что никто не смеет терроризовать партию. Нужно гнать из партии тех, кто проявляет пассивное послушание, механическое равнение по начальству, безразличность, прислужничество, карьеризм. Большевик есть не только человек дисциплины, а человек, который отстаивает свое мнение внутри своей партии. Партия не выполняла бы своей миссии, если бы она распалась на фракционные группировки. Таким не должно быть места, но партия может справиться с этой опасностью, держа курс на внутрипартийную демократию, ибо аппарат бюрократизации является одним из важнейших источников фракционности. В настоящее время фабрично-заводские ячейки из пролетариев у станка, непосредственно занятых в производстве, составляют менее одной шестой части партии. Мы отрываем рабочих от станка и передвигаем их в сторону правительствующего аппарата, что является источником бюрократизма. Нужно, чтобы фабрично-заводские ячейки составляли две трети партии. Бюрократизм тяжелее всего отзывается на идейно-политическом развитии молодых поколений, молодежи, разумея под нею не только              учащуюся              молодежь,              но все              пооктябрь-

ское поколение.              Старшее              поколение              привыкло думать и

решать за партию. Только постоянное взаимодействие старшего поколения с младшим может в рамках партийной демократии сохранить старую гвардию как революционный фактор. Иначе старики могут окостенеть и незаметно для себя стать наиболее законным выражением аппаратного бюрократизма. Перерождение нашей старой партийной гвардии совсем не исключено. В. Либкнехт, Бебель, Зингер,              Виктор              Адлер, Бернштейн,              Каутский,

Лафарг, Гэд —              все были              учениками              Маркса,              а переро

дились в сторону оппортунизма. Старшее поколение, естественно играющее руководящую роль в партии, не заключает в себе никакой самодовлеющей гарантии против постепенного и незаметного ослабления пролетарского и революционного духа. Средством против этой опасности является глубокая перемена курса в сторону партийной демократии и все большее вовлечение в партию пролетариев, остающихся у станка. Нужно обратить особое внимание на учащуюся молодежь, которая по своему составу и связи отражает все социальные прослойки, входящие в нашу партию. Значительная часть нашего нового студенчества состоит из членов партии с серьезным для молодого поколения революционным стажем. Молодежь — это вернейший барометр, она отражает все наши плюсы и минусы. Она резче других реагирует на партийную бюрократию. Мы были бы тупицами, если бы не прислушивались к ее настроениям. Она наша проверка, наша смена, завтрашний день, и напрасно наиболее ретивые аппаратчики фыркают на молодежь.

Таковы идеи «Нового курса», противопоставленные «Старому курсу». О новом курсе: внутрипартийной демократии, выборе должностных лиц снизу доверху, праве критики, вербовке в партию рабочих от станка и т. д.— говорит, как я указал, и резолюция ЦК, но у нее нет совпадения с «манифестом» Троцкого. У Троцкого другая «музыка». Для меня, как и других лиц по роду своей работы, по должности близко соприкасавшихся с представителями власти, со сторонниками Центрального Комитета и потому слышавших, что делается за кулисами партии, было совершенно ясно, что этой вдруг загоревшейся у Троцкого страстной любовью к «внутрипартийной демократии», в огромной степени, руководит личный момент, желание ударить именно те верхи партии, которые, особенно с марта 1923 г., делают все, чтобы отстранить Троцкого от касания власти. Это в этих верхах он видит главное зло партии.

«Новый курс» Троцкого, потому что он льстил молодежи, и больше всего учащейся молодежи, нашел восторженный отзвук во многих ячейках высших учебных заведений Москвы. Нужно напомнить, что тогда коммунистическая петля еще не затянула шеи студенчества. Многие из профессоров были далеки от коммунизма и довольно свободно читали свои лекции, без оглядки на партийные директивы. Рядом со студентами-партийцами существовала непартийная студенческая среда, и между ними не было непроходимых перегородок. Из непартийной среды студенты-коммунисты получали литературу.

считавшуюся запретной. Например, в руки студентов- коммунистов попадали произведения Богданова, Базарова Юшкевича (и пишущего эти строки), критикующие такую не подлежащую критике вещь, как философская книга Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». В коммунистические ячейки долетала кое-какая эмигрантская литература,— берлинский «Социалистический вестник» меньшевиков, «Руль» и некоторые книги. Из рук в руки передавались «Бесы» Достоевского, а их" и в библиотеках, и в продаже достать уже было трудно. «Новый курс» Троцкого развязал языки в коммунистических ячейках вузов (высших учебных заведений), и критика направилась прежде всего на обличение «нэповского перерождения» высших партийных руководителей. Указывалось на слишком уж большую любовь к балету — вернее к балеринам — «всероссийского старосты» Калинина, секретаря ЦИК Енукидзе, на помпезную жизнь председателя Промышленного банка Краснощекова, недостойную жизнь комиссара народного просвещения Луначарского и его супруги артистки Розанэль и многих других. Старый большевик Луначарский представлял, на самом деле, все черты «нэповского перерождения». В доме, где я жил (Богословский пер. № 8, ныне улица Москвина, против театра Корша), над нашей квартирой помещался какой-то ночной артистический клуб, где происходили оргии с непременным участием в них Луначарского. Пьяное топтание, хороводы, песни, женские крики при выключенном в нужные минуты электрическом освещении — продолжались до пяти часов утра и не давали спать. Дворник нашего дома мог часто наблюдать, как выносили на руках для посадки на извозчика пьяного Луначарского в бобровой шубе. Критика в ячейках вузов не ограничилась указанием на испорченные НЭПом нравы. На собраниях критиковался весь организационный аппарат партии, в частности, решающая роль в нем всяких секретарей, назначенных сверху уездными, губернскими, областными комитетами партии.

Среди разоблачений на этот счет весьма любопытно одно, сделанное, насколько помню, в Институте имени Плеханова. После XII съезда партии, где Троцкий был встречен, а после его доклада — награжден восторженными аплодисментами, делегаты съезда, обнаружившие особую страсть в этих аплодисментах, вызывались в соответствующие места, где с угрозами им была поведана Директива Оргбюро Центрального Комитета (Сталин стоял во главе этого бюро) быть «приличнее» и «не выходить из линии партии». Критика аппарата пошла в вузах гораздо далее, чем того хотел Троцкий. Можно было услышать речи на тему, что у нас нет ни малейшей свободы печати, что газету «Правда» лучше назвать «Кривдой», что в СССР царит не диктатура пролетариата, а диктатура над пролетариатом. Резкая критика аппарата велась не только в ячейках вузов, айв ячейках охраняющего режим Народного комиссариата внутренних дел, в ячейках военной академии, штаба Московского военного округа, управления военных сообщений, авто-броневой дивизии, эскадрона танков, бронепоезда и т. д., т. е. в области, подведомственной Троцкому в качестве председателя Военного Совета Республики. Это следование военных ячеек за Троцким особенно пугало или было неприятно Политбюро. Вспоминали, что во время гражданской войны ненавидевшие его самоучки-полководцы, партизаны вроде Ворошилова или моего старого знакомого со времени эмиграции Гусева, за властную натуру называли Троцкого «Наполеоном». Чтобы уменьшить влияние Троцкого в военной коммунистической среде, Политбюро, Секретариат партии, т. е. Сталин, и ЦКК в лице Куйбышева решили удалить из нее наиболее преданных Троцкому лиц. Насколько помню, вскоре после дискуссии из Военного Совета был удален Склянский, главнейший помощник Троцкого в течение гражданской войны, и назначен председателем подчиненного ВСНХ суконного треста. Бесспорно, что в это же время созрела мысль удалить и самого Троцкого из управления военными делами и вместо него поставить Фрунзе, что позднее и было сделано.

Кампания за «Новый курс», в том виде, какой ей придан Троцким, лично в ней не участвовавшим вследствие болезни, разумеется, встретила ожесточеннейший отпор всех сторонников ЦК и Политбюро. Для этого были мобилизованы все выдающиеся члены партии, в том числе Крупская. Покидая больного Ленина, она из Горок приехала в Москву, чтобы в одном из районов держать речь против Троцкого, упрекать его в том, что он ориентируется на учащуюся молодежь, вместо того, чтобы «ориентироваться на пролетариат». Знал ли Ленин, что Крупская будет выступать против Троцкого, упрекать его в том, что он ориентируется на учащуюся молодежь, вместо того, чтобы «ориентироваться» на пролетариев,— это мне неизвестно, но вот что следует указать: 3 января 1924 г., т. е. за 17 дней до смерти Ленина, Крупская далеко не мягко критиковала Троцкого, через несколько дней после смерти Ленина послала больному Троцкому, находившемуся в это время в Сухуме на Кавказе, следующее письмо:

«Дорогой Лев Давидович,

Я пишу, чтобы рассказать вам, что приблизительно за месяц до смерти, просматривая вашу книжку («Новый курс»?— Н. В.), Владимир Ильич остановился на том месте, где вы даете характеристику Маркса и Ленина, и просил меня перечесть ему это место, слушая очень внимательно; потом еще раз просматривал сам. И еще вот что хочу сказать: то отношение, которое сложилось у Влад. Ильича к вам тогда, когда вы приехали к нам в Лондон из Сибири, не изменилось у него до самой смерти. Я желаю вам, Лев Давидович, сил и здоровья и крепко обнимаю»*.

Нужно напомнить, что Ленин очень дружески принял в 1902 г. в Лондоне бежавшего из Сибири молодого Троцкого и весьма хорошо относился к нему до партийного съезда в 1903 г. Но Троцкий, как известно, став на сторону меньшевиков, написал язвительную критику ленинского понимания партии. Он написал, что Ленин, проводя в партии политику террора, стоит не за «нормальный конституционный уклад» в партии, а за введение в ней «осадного положения, закрепленного диктатурой». После этого Ленин порвал всякие отношения с Троцким и презрительно называл его «Ворошиловым» (болтун, изображенный Тургеневым в романе «Дым») и «Балалайкиным» (тип, высмеянный Щедриным). Когда в 1904 г. в Женеве, выслушав на митинге речь Троцкого по случаю 1 Мая, я сказал Ленину, что Троцкий превосходный оратор, Ленин насмешливо сказал: «Все Ворошиловы-Балалайкины — ораторы. В эту категорию входят недоучившиеся краснобаи-семинаристы, болтающие о марксизме приват-доценты и паскудничающие адвокаты. У Троцкого есть частицы от всех этих категорий».

Позднее Ленин отзывался о Троцком уже более жестокими словами. Письмо Крупской, посланное Троцкому в конце января 1924 г., было им оглашено самым широким образом. О содержании его, например, я узнал от

Письмо Крупской помещено во втором томе «Моей жизни» Троцкого. С. 251—252. (Прим. первого ред.)

троцкиста Бык приблизительно в конце 1924 г. Но Крупская, написав это письмо, очевидно, испугалась, как это отразится на ее положении, а оно после смерти Ленина не могло быть таким, как прежде. Из письма от 23 декабря 1923 г., обращенного к Каменеву и Зиновьеву с мольбой о защите ее от «угроз» Сталина, видно, что этого человека, о котором Ленин однажды сказал, что он «любитель острых блюд», Крупская очень боялась. В октябре 1923 г. она постаралась замять, предать забвению кражу из кабинета Ленина каких-то документов, потому что в это дело, нужно предполагать, был замешан Сталин. Та же трусливая, верткая позиция у нее и с письмом к Троцкому. Впопыхах написала его, а потом постаралась свести к нулю его значение, чтобы ни у кого, особенно у Сталина, не было впечатления, что она на стороне Троцкого и имеет какое-либо отношение к слуху, что Ленин видел в нем своего заместителя.

Вот что мы читаем в ее письме, помещенном в «Большевике» № 16 за 1925 г. После смерти Ленина «все почувствовали себя как-то еще более сплоченными, готовыми до конца довести его дело. Под влиянием такого настроения я и написала тогда письмо Троцкому, которого в это время не было в Москве. Это письмо никоим образом не может быть истолковано так, как его истолковал Max Eastmann. Из него нельзя вывести того заключения, что Владимир Ильич считал его своим заместителем».

В книге «Встречи с Лениным» в 1904 г. в Женеве мне пришлось писать и о супруге его — Крупской. Кое-кто потом меня упрекал, что я говорил о ней без должной симпатии. Это верно! Симпатизировать Крупской, кстати сказать, после периода благожелательства меня возненавидевшей, у меня не было никакого основания. А позднее исчезло даже малейшее к ней уважение. После смерти Ленина она прожила 15 лет (она умерла в феврале 1939 г.), показав за это время огромную способность прислужничать и унижаться. Два дня после смерти Ленина,— он еще не был похоронен,— председатель Нейтральной Контрольной Комиссии, Куйбышев, известный тем, что с рабской покорностью выполнял все требования, даже намеки Сталина, опубликовал на страницах «Правды» приглашение Крупской стать членом Е[КК, о реорганизации которой Ленин писал в одной из последних предсмертных статей. Мы хотим со- здать из ЦКК, писал Куйбышев, «твердокаменный орган твердокаменной партии, и нам много легче будет делать, когда среди нас будете вы. При вас зарождались мысли Ленина, зрели и развивались. Вы можете больше чем кто-либо помочь нам своими указаниями: правильно ли мы понимаем то, что успел нам сказать Владимир Ильич».

Подкупленная этой лестью, Крупская делается членом Центральной Контрольной Комиссии, того самого учреждения, которое скоро будет апробировать отправку в ссылку и исключение из партии старых товарищей Ленина. В 1927 г. Сталин делает ее членом Центрального Комитета партии. По воле диктатора, она награждается орденами Ленина и Трудового Красного Знамени. На ее глазах происходит истребление почти всей старой ленинской гвардии, друзей Ленина. Она молчит, хотя протест именно ее, как жены, долголетнего спутника жизни творца Октябрьской революции и большевистской партии, имел бы огромное значение и вес. Какой шум поднялся бы всюду, если бы свет узнал, что за свой протест Крупская ввержена Сталиным в изолятор или даже расстреляна. Она, так любившая воспевать жертвенность, казалось, должна была показать пример этой жертвы. Она предпочла другое — мирно дожить до 70 лет и, в качестве заместителя народного комиссара просвещения, сугубо развивать «пионерское движение», которое при Сталине могло быть наполнено только его духом. Троцкий в автобиографии говорит, что Крупская в 1927 г. будто бы сказала: «Будь Ленин жив, он при Сталине сидел бы в тюрьме». Не верю, что эту фразу она сказала. Ведь в 1927 г. за благонравное поведение ее ввели в Центральный Комитет. Но если бы даже эту фразу она сболтнула, потом трижды отреклась бы от нее.

Мне нет надобности останавливаться здесь на критике, которой подвергли сторонники ЦК и Политбюро «Новый курс» Троцкого. Против него, в частности, голосовали в подавляющем числе все фабрично-заводские ячейки, и оппозиционеры говорили, что такое голосование объясняется тем, что многие рабочие боялись увольнения от работы, если они выскажут свое согласие с Троцким. Членов оппозиции предупреждали, что XIII партийная конференция, имеющая целью выразить своё отношение к «Новому курсу», будет состоять из подобранных Оргбюро участников, и потому решения ее

129

НЭП и кризис партии известны уже заранее. И на самом деле эта конференция, состоявшаяся 16—18 января 1924 года, после ожесточенных дебатов вынесла резкое осуждение оппозиции назвала ее лозунги «мелкобуржуазным уклоном», указала на демагогическое противопоставление молодежи командующим «старым» кадрам и сурово разобрала поведение Троцкого, начиная с сентября 1923 г. А в его поведении, это объективно нужно признать, вопросы личного характера, оскорбленного самолюбия — несомненно доминировали над вопросами порядка принципиального.

На этой конференции любопытно в речи Сталина: «Ошибка Троцкого в том и состоит, что он противопоставил себя ЦК и возомнил себя сверхчеловеком, стоящим над ЦК, над его законами, над его решениями»*.

О сверхчеловеке говорил тот самый Сталин, который с 1934 г. в параноической мании величия будет ощущать себя именно сверхчеловеком и — в качестве обожествленного вождя — претендовать на абсолютную власть над всем миром.

После этого, по необходимости несколько затянувшегося предисловия, я перейду к вопросу, в сущности никогда не освещавшемуся в печати: как во время дискуссии вела себя, что думала, как относилась российская внепартийная интеллигенция к ожесточенной борьбе внутри Коммунистической партии. Мы, я имею в виду интеллигенцию, служившую в разных советских учреждениях,— мы никак не могли сказать: «Коммунисты дерутся, грызутся между собою — нас это совсем не касается», так как, в конце концов, то, что происходило, весьма «касалось» нас и всей страны. О том, как реагировала эмиграция на дискуссию, можно судить, например, по статье моего товарища по партии, меньшевика С. Ивановича. С ним позднее, в 1933 — 1934 гг., уже ставши тоже эмигрантом, я сотрудничал в «Записках социал-демократа», выходивших в Париже под редакцией

А.              Н. Потресова. В берлинском журнале «Заря» Иванович писал:

«Будем благодарны оппозиции за то, что она так красочно нарисовала картину ужасающей моральной клоаки, которая именуется РКП — Российской Коммунистической партией. Будем ей благодарны за то, что ее работа облегчает дело всех тех кто в свержении Советской власти видит задачу социалистической партии».

В качестве фактического редактора органа ВСНХ я имел возможность, недоступную другим,— читать эмигрантские издания:              «Социалистический              вестник»,              «Руль»,

«Последние новости», «Возрождение». Их получал я от моего начальства, М. А. Савельева. И читая эти издания чувствовал, что мое отношение к оппозиции и вообще ко всей дискуссии не может быть таким прямолинейно-простым, как у эмигрантов, хотя бы уже потому, что никаких признаков «свержения Советской власти» я не видел. Вопрос об отношении к оппозиции был на самом деле совсем непростым и порождал в нашем кружке «Лиге наблюдателей», очень большие споры, колебания. Они происходили по этому вопросу и в других слоях интеллигенции. На первых совещаниях, посвященных анализу происходящей дискуссии, некоторые члены нашего кружка считали появление троцкистской оппозиции весьма положительным явлением. Эту точку зрения особенно поддерживал тот член «Лиги наблюдателей», которого назову Юристом. Он приводил следующие слова Сталина:

«Оппозиция в своей безудержной агитации за демократию, которую она абсолютизирует, развязывает мелкобуржуазную стихию. Оппозиционеры, помимо своей воли, служат рупором для новой буржуазии, которая чихать хочет на демократию в партии, а хотела бы получить демократию в стране. Недаром меньшевики и эсеры сочувствуют оппозиции».

Подобного рода замечания сторонников ЦК, настаивал Юрист, хотя и преувеличивают размеры явления, все же правильно характеризуют политические тенденции в некоторых непартийных слоях населения, вызываемые троцкистской агитацией за внутрипартийную демократию. Она, по его мнению, вносит в антидемократизм, насажденный Октябрьской революцией, пусть очень слабый, пусть отдаленный, но все же какой-то запах, отзвук демократизма февральской революции. А это есть положительное явление. В качестве иллюстрации пробуждения в стране тяги к демократическим лозунгам, Юрист указывал на совещание инженеров в Ленинграде, где, к великому возмущению наместника Ленинграда, Зиновьева, раздались речи о «праве человека» и ошибочности всей большевистской идеологии и философии, демагогически утверждающей, что творец прогресса не творческая мысль, а физический труд «рабочих от станка». Развивая свою мысль, Юрист говорил:

«Хотим мы того или нет, но государственная власть осуществляется у нас Коммунистической партией, и нет даже намека на ее исчезновение падение или свержение. Считаясь с этим, нужно отдать себе отчет, какая организация этой партии более желательна, более выгодна для страны и для нас, демократов и социалистов. Партия, централистически и деспотически организованная, с отсутствием в ней какого-либо действительно выборного начала или партия, в которой проводится демократизм, есть некая свобода критики, т. е. свобода слова и печати, выборность должностных лиц. Конечно, партия такого вида. Но такая партия не может быть оазисом среди страны с вытравленными из нее всякими демократическими началами. Нельзя быть демократом в партии и диктатурщиком вне ее. Если бы демократизм, как его прокламирует Троцкий, действительно установился бы в партии, он неизбежно перешагнет через ее пределы и постепенно, сначала в сжатом объеме, а потом в более обширном размере начнет расползаться по стране, т. е. будет происходить, чего мы и желаем, здоровая эволюция советского строя».

Я и другие участники нашего кружка оспаривали эту ставку на оппозицию. Мы указывали, что в ее лидерах, ее носителях, не видим ни грана демократизма. Какой демократизм может насаждать, например, Пятаков, когда он типичный до мозга костей диктатурщик? Столь же мало демократического духа в самом Троцком, открывшем кампанию за внутрипартийную демократию. С 1905 года, прославляя железную диктатуру пролетариата, он постоянно издевался над всеми видами западноевропейской демократии. Нужно вспомнить, какие жестокие меры принимал Троцкий в его бытность комиссаром железнодорожного транспорта, чтобы разувериться в его демократизме. В 1920 г., во время дискуссии о профессиональных союзах, он доказывал, что нужно «перетряхнуть» профсоюзы, выбить из них всякий ненужный синдикалистский дух и в сущности сделать их бюрократическим аппаратом, выполняющим государственные задачи (именно это потом и было проведено в правление Сталина). Человек, проводивший подобные взгляды, не может быть искренним, по-

следовательным защитником проповедуемого им «Нового курса». Его вспышка любви к демократизму порождалась причинами чисто личного порядка, лишь желанием ударить по своим противникам из Политбюро. А в нем, как мы знаем из личных сношений с ними, например, Бухарин Каменев, Рыков, Томский, по своему психологическому укладу, по их отношению к окружающим, были намного демократичнее надменного и влюбленного в свою талантливость Троцкого. (Замечу в скобках: мы все очень не любили «наместника Ленинграда», «председателя Исполнительного Комитета Коммунистического Интернационала»— крайне нахального Зиновьева, и уже совсем враждебно и подозрительно,— о причинах этого еще придется говорить,— относились к Сталину.)

Наша главная критика оппозиции опиралась все-таки не на только что высказанные мотивы, а на иную базу. Дело в том, что оппозиция выступила не с одним «Новым курсом» Троцкого, а с заявлениями экономического, хозяйственного порядка. Это, во-первых, письмо в ЦК, подписанное Пятаковым, Осинским, Преображенским, В. Смирновым, и, во-вторых, декларация 46-ти, под которой подписались Пятаков, Преображенский, Серебряков, И. Смирнов, Антонов, Осинский, Бубнов, Сапронов, В. Смирнов, Богуславский, Струков, Яковлева, В. Косси- ор, Рафаил, Максимовский, Белобородов, Альский, Мурадов, Розенгольц, Сосновский, Воронский, Ев. Бош, Дробнис, Эльцин и пр. Почти все из 46-ти были в 1927 г. исключены из партии, а потом в царствование сумасшедшего Сталина истреблены.

Трое из нашего кружка, в их числе я, служили в хозяйственных учреждениях и по роду службы имели дело с экономическими вопросами, тогда как другие участники «Лиги наблюдателей» работали в иных областях, и у них не было достаточного знания об экономическом положении страны. Мы — «хозяйственники» их упрекали, что свое отношение к оппозиции, к «Новому курсу» Троцкого они устанавливают с помощью абстрактных рассуждений вне разбора экономической платформы оппозиции. Мы указывали, что если Троцкий атаковывал Центральный Комитет с точки зрения политической и внутрипартийной демократии, то «46» критиковали ЦК с точки зрения экономической, утверждая, что он ведет страну к гибели, к безвыходным кризисам, тяжелым экономическим потрясениям и что главная причина тому — отсутствие планового руководства страною,

а от успешности его «зависит судьба революции — полностью и целиком» (слова Троцкого в предисловии к «Новому курсу»[‡‡‡‡‡]). Анализируя заявления и аргументы оппозиции, нетрудно обнаружить, что за ними стоит глубокое, неизгоняемо-заложенное в самое нутро партии, в ее сознание и чувства,— неприятие, отвращение и отталкивание от НЭПа, о котором мне уже пришлось говорить на предыдущих страницах. Ленин провозгласил «всерьез и надолго» НЭП, новую экономическую политику. Не прошло и двух лет, а оппозиция от этой директивы поспешно отошла. У одних оппозиционеров их антинэп был прикрыт, но сказывался в самом характере их экономических построений. Другие оппозиционеры были более откровенны. Например, Пятаков заявлял, что «нэповской политике правительства (при этом он имел в виду больше всего Рыкова) нужно противопоставить настоящую коммунистическую политику». Были оппозиционеры, уже с полной ясностью указывающие, чего они хотят, куда идут:              «новая экономическая политика

не удалась, нужно возвратиться к военному коммунизму, к великим его инспирирующим принципам Октября». Указывая на это Юристу и тем, кто в нашем кружке с ним соглашался, мы говорили:

«Год тому назад мы коллективными силами составляли меморандум о «Судьбе основных идей Октябрьской революции» и приветствовали отход страны от этих идей. Очевидно, ныне вы отрекаетесь от нашего меморандума, так как, сочувствуя оппозиции, вы тем самым вместе с нею идете к отказу от НЭПа, к возвращению к Октябрю, а в конечном счете туда и только туда и направлена мысль оппозиции».

Антинэповский характер мысли оппозиции с особенной силою проявлялся в ее постоянных криках о заси- лии частного торгового капитала. О его мощи и накоплениях она давала демагогические, фантастические, непомерно преувеличенные цифры. Она указывала, что подавляющая масса (70—80 % всех торговых предприятий) суть частные, но умалчивала, что большая часть этих предприятий были крошечными торговцами-одиноч- ками, не имели магазинов, вели продажу с лотка, с руки, вразнос. Если бы их не было, ничего не было бы,

шествовала бы, особенно в деревне, торговая пустыня. Оппозиция все время твердила о необходимости подчинить хозяйство плановому руководству, «собрать все предприятия в одну систему, повинующуюся единому мощному планирующему центру». Но что это значит конкретно, на это объяснений не давала. Мужик, крестьянское хозяйство, сельское хозяйство были вне ПОЛЯ зрения и внимания оппозиции. Зато она много говорила о «диктатуре промышленности» и желала самого мощного ускоренного ее развития, хотя для этого в стране не было средств. В целях получения побольше средств на восстановление и расширение основного капитала оппозиция хотела в цену продукции сверх себестоимости включить огромную прибыль. Продукция делалась от этого невероятно дорогой и не могла покупаться. Например, в 1922 г. пуд нефти стоил 24 копейки, а в 1923 г. оппозиция хотела увеличить цену до 34 копеек, из них 17 копеек представляли себестоимость, а остальные 17 копеек должны быть, теперь сказали бы, «автофинансированием»,— прибылью. Для противников оппозиции было совершенно ясно, что нельзя развертывать промышленность таким темпом. Все назидания Ленина в его предсмертных статьях, в частности его призывы не поддаваться «скоропалительному быстрому движению вперед» и «лучше меньше, да лучше», опубликованные в начале 1923 г., к концу года оппозиция полностью отбросила. Утверждая, что правительство ведет страну к великим потрясениям, оппозиция проходила мимо бесспорного факта, что огромный кризис сбыта осенью 1923 г. создан именно ее политикой. Это летом из ВСНХ Пятаков дал приказание трестам и синдикатам гнаться за большой прибылью. От этого цены промышленной продукции взлетели вверх, а так как цены сельскохозяйственной продукции в это время падали, то «ножницы», расхождение цен в этих двух секторах, о которых в апреле 1923 г. так хорошо говорил Троцкий, раздвинулись с угрожающей широтой. Для борьбы с ножницами была создана особая комиссия, в нее должен был войти Троцкий, но он в ней участвовать не пожелал. Чем мотивировался его отказ — не знаю, но это у многих из нас еще более увеличило холодное к нему отношение. В 1923 г. был сравнительно хороший урожаи, город не мог проглотить излишков крестьянского хлеба, цены на хлеб, не находя сбыта, страшно падали. Чтобы их поднять, правительству пришлось начать экс-

порт хлеба за границу, где цены были значительно выше, чем в СССР. Вот этот акт, а с другой стороны строгий приказ государственной промышленности не гнаться за непомерной прибылью, снизить промышленные цены, создал сближение лезвий «ножниц» и оздоровил экономическую обстановку. Это был конкретный пример удачного планирования руководства хозяйством, в отличие от загадочного и неясного планирования, певцами которого была оппозиция. Не хочу забегать вперед, все же не могу умолчать, что в экономической политике оппозиции было in Spe, в зародыше, почти все то, что потом осуществлялось при Сталине в течение пятилеток, создавая населению величайшие мучения. Предвидеть все это в 1923—1924 гг., конечно, никто не мог, но мы в нашем кружке «Лига наблюдателей», хорошо вооруженные знанием состояния экономики, были глубоко убеждены, что экономическая политика оппозиции троцкистов, с ее вздохом по Октябрю, неправильна, опасна, вредна. Потому-то мы и были против оппозиции и за экономическую политику Центрального Комитета, Политбюро и правительства, наиболее ясно выражаемую в 1923 и 1924 гг. докладами Каменева, Рыкова и Зиновьева. Разумеется, будучи не коммунистами, мы не могли разделять все, что они говорили и проповедовали на свойственном им партийном и коммунистическом жаргоне, но основу взятой ими политики мы разделяли и, поскольку это зависело от нас, стремились помочь ее осуществлению . Здесь, конечно, не место излагать правительственную политику 1922, 1923 и 1924 гг. Она была здоровой:              руководители ее без оговорок стояли за

НЭП[§§§§§], считали, что сельское хозяйство имеет первенствующее значение для всей экономики страны, что нужно повышать уровень жизни не только рабочих, но, с помощью кооперации, и крестьян и, разумеется, развивать индустрию, однако не в темпах каторжных, а посильных для населения.

После долгих и страстных дебатов наши аргументы против оппозиции были целиком приняты всеми участниками «Лиги наблюдателей». Не без колебания аналогичную с нами позицию в этом вопросе приняли и многие другие беспартийные специалисты, работающие в хозяйственных учреждениях.

Все же оставалась группа (ее большинство служило не в хозяйственных учреждениях), видевшая в «Новом курсе» Троцкого обещания способных осуществиться в стране демократических перспектив. Но речь Троцкого на XIII съезде партии в мае 1924 г. отбросила далеко от него многих, верующих в «Новый курс» беспартийных людей. На съезде он защищал свой «Новый курс» без свойственных ему напора и страстности, а с поразительной мягкостью и осторожностью. Весь тон его был примирительный. Он находил, что никакого «мелкобуржуазного» уклона не обнаружил, подчеркивал, что в сущности он лишь развивает принятую 5 декабря резолюцию ЦК о внутрипартийной демократии, которая требовала «серьезного изменения партийного курса и систематического проведения принципов рабочей демократии». О злостном бюрократизме, царящем в партии, перерождении ее руководителей у него ни слова; только замечания, что нужно больше внимания к молодежи «при руководящем положении старшего поколения» и больше «прислушиваться к голосу партийных масс», «не считать всякую критику проявлением фракционности». Перед этим, на XII конференции партии в январе 1924 г. (на ней по болезни Троцкий не присутствовал), с резкими речами против ЦК выступало много оппозиционеров. На XIII съезде партии, кроме Преображенского, сказавшего умеренную речь, ни один из оппозиционеров не говорил. Они, очевидно, знали, что это будет бесполезно, но среди делегатов съезда было несомненно немалое количество сочувствующих Троцкому, так как его появление на трибуне, так же как на XII съезде, было встречено овацией, «оглушительными аплодисментами», в глазах Сталина, конечно, неприличными. Оппозиционеры молчали, зато явно дирижированные речи против Троцкого лились рекою. Директива была дана: распни его! Тон задавал Зиновьев, объявивший, что «Новый курс» Троцкого «небольшевистское произведение» и «в нем нет ни грана бол ьшевизма».

Нам, не бывшим на съезде, но внимательно следящим за ним по газетным отчетам, было просто странно читать, что в защиту Троцкого никто не выступил, кроме какого-то никому не известного французского коммуниста, речь которого переводил съезду Луначарский. Француз проявил поразительную смелость. Зная, что он находится, так сказать, в клетке с тиграми, в перенасыщенной антитроцкизмом среде, и «отдавая себе отчет, как он сказал, в рискованности своей позиции», этот француз заявил, что никакого принципиального разногласия между борющимися в партии сторонами, по его убеждению, нет, а есть только дискредитирование такой большой революционной фигуры, как Троцкий, и клевета и ложь, направленные против оппозиции[******]. Слушая француза, антитроцкисты рычали от злобы, крича: «Позор!» Фамилия этого смелого человека — Суварин. Через двадцать пять лет мне довелось познакомиться с этим талантливейшим публицистом, ставшим убежденным противником коммунизма и бесспорно одним из лучших в мире знатоком советского коммунизма.

Беспартийных поклонников Троцкого, а об этом я знаю из разговоров с ними, поразила не столько «вялость» его самозащиты, сколько одно место в его речи: «Никто из нас не хочет и не может быть правым против своей партии. Партия в последнем счете всегда права, потому что партия есть единственный исторический инструмент, данный пролетариату для разрешения его основных задач... Я знаю, что быть правым против партии нельзя. Правым можно быть только с партией и через партию, ибо других путей для реализации правоты история не создала. У англичан есть историческая пословица: «Права или не права, но это моя страна». С гораздо большим историческим правом мы можем сказать права или не права в отдельных частных, конкретных вопросах, в отдельные моменты, но это моя партия»[††††††].

Непонятно, как мог держать такую идолопоклонническую речь Троцкий! Не он ли четыре месяца перед этим в своем «Новом курсе» показывал неправоту партии, ее гниение, вырождение ее руководителей, их презрение к свободе мнений, гнусность их обращения с партийной массой, засилие «аппарата», разложение партии ядом бюрократизма и прочее, и прочее? Выступив против партии с оскорбительными обвинениями, Троцкий поспешил отбежать назад. Говоря, что партия «всегда права», он как бы становится перед нею на колени. Неожиданная декларация о неизменной «правоте», не-

погрешимости большевистской партии была на съезде встречена весьма критически, тем более что, по убеждению противников Троцкого, все его прошлое свидетельствует о борьбе с этой партией. Первою против него выступила «вдовствующая» Крупская, сказавшая, что если партия всегда права, то тогда не следовало бы вести дискуссии, а тем более «их дублировать». Тоном учителя, дающего урок, то же самое сказал Сталин, а Зиновьев, присоединяясь к ним, язвительно заметил, что «кисло-сладкие комплименты по адресу партии ей не нужны».

Над всеми этими событиями теперь горы пыли, пласты забвения. Кто теперь будет об этом вспоминать. Но в мае 1924 г. в партийных и беспартийных, но интересующихся политикой кругах Москвы о фразе Троцкого много говорили. Он подсек ею свой авторитет. Круто и смело говорившееся в брошюре «Новый курс» — фразой об имманентной непогрешимости и правоте партии смялось, сделалось несерьезным.

Вспоминаю по этому поводу реакцию двух моих знакомых.

В 1877 г. в журнале «Вестник Европы» появилась статья Юлия Жуковского «К. Маркс и его книга о капитале». Статья эта породила большую полемику, в частности на нее в «Отечественных записках» отвечал вождь народников, Н. К. Михайловский, статьей «Карл Маркс пред судом Ю. Жуковского». Чтение этих обеих статей, как и всего того, что появилось в 70-х годах в России после выхода в свет в 1873 г. перевода на русский язык первого тома «Капитала», мы, знакомившиеся с марксизмом в              девяностых              годах, считали              для себя

обязательным. В год, когда Ю. Жуковский писал свою статью, у него родился сын Николай. В 1922—1923 гг. Николай              Юльевич              Жуковский,              так же как и              я, служил

в ВСНХ, часто бывая у меня в редакции «Торгово-промышленной газеты». Узнав о его любви к разным вычислениям, я задал ему довольно трудную задачу: сравнения в              золотом              исчислении              цен некоторых              основных

промышленных товаров у нас и за границей. Он составлял эти              таблицы              с большой              тщательностью.              Болтая с

ним о разных вопросах, я однажды спросил его: так ли, как и отец, он не любит марксизм. Жуковский признал, что он тоже очень не любит марксизм, но со свойственными ему прыжками мысли (иногда очень странными), заявил, что вот такой образованный и талантливый мар-

ксист, как Троцкий, написал «замечательную вещь»

«Новый курс», и если мысли ее будут осуществлены можно рассчитывать, что «страна будет избавлена от того, что в ней установил марксизм». «Если настоящий демократизм будет проведен в партии, то через некоторое время кое-что из демократических свобод попадет и нам, стоящим вне партии, а это значит — всей стране». Жуковский стоял на той же точке зрения, которую у нас в кружке защищал Юрист, только более основательными аргументами, чем Жуковский (для экономии места аргументы Юриста я представил довольно лапидарно). Речью Троцкого на XIII съезде Жуковский был фраппирован в неизмеримо большей степени, чем, например, я. Придя ко мне, он заявил, что речь Троцкого «вытравила» в нем всякие «следы сочувствия троцкизму», веры в него:

«То, что сказал Троцкий о вечной правоте партии — ужас. Объявлять, что большевистская партия всегда права, значит оправдывать не только ошибки, которые она делает, но и самые большие преступления, которые она может сделать. Для меня теперь ясно, что троцкизм носителем демократизма ни в коем случае быть не может. Каюсь, моя вера в его «Новый курс» была наивной».

Если не ошибаюсь, вскоре после разговора с Жуковским я в ВСНХ встретился с одним из виднейших в нем работников, A. JI. Соколовским. Из некоторых разговоров с ним у меня сложилось впечатление, что в какой-то степени он тоже верит, что Троцкий может сыграть роль фактора, создающего демократическое очищение советской атмосферы. Но о фразе Троцкого Соколовский (он всегда жестикулировал) отозвался с таким укоряющим подсвистыванием, с таким выразительным жестом, показывающим, что его тошнит,— что можно было сразу понять:              он, как и многие другие, веру в

благодетельные последствия троцкизма утерял.

<< | >>
Источник: Валентинов Н. (Н. Вольский). овая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина: Годы работы в ВСНХ во время НЭП. Воспоминания/Сост. и авт. вступ, ст. С. С. Волк,—М.:              Современник,1991.              367 с.. 1991

Еще по теме РАЗБРОД В ПАРТИИ И БОЛЕЗНЬ ЛЕНИНА:

  1. РАЗБРОД В ПАРТИИ И БОЛЕЗНЬ ЛЕНИНА
- Антимонопольное право - Бюджетна система України - Бюджетная система РФ - ВЭД РФ - Господарче право України - Государственное регулирование экономики России - Державне регулювання економіки в Україні - ЗЕД України - Инвестиции - Инновации - Инфляция - Информатика для экономистов - История экономики - История экономических учений - Коммерческая деятельность предприятия - Контроль и ревизия в России - Контроль і ревізія в Україні - Логистика - Макроэкономика - Математические методы в экономике - Международная экономика - Микроэкономика - Мировая экономика - Муніципальне та державне управління в Україні - Налоги и налогообложение - Организация производства - Основы экономики - Отраслевая экономика - Политическая экономия - Региональная экономика России - Стандартизация и управление качеством продукции - Страховая деятельность - Теория управления экономическими системами - Товароведение - Управление инновациями - Философия экономики - Ценообразование - Эконометрика - Экономика и управление народным хозяйством - Экономика отрасли - Экономика предприятий - Экономика природопользования - Экономика регионов - Экономика труда - Экономическая география - Экономическая история - Экономическая статистика - Экономическая теория - Экономический анализ -