<<
>>

ИСТОРИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ ВОПРОСА O НАРОДОНАСЕЛЕНИИ. МАЛЬТУС. СУДЬБА ЕГО УЧЕНЦЯ

Вопрос о народонаселении принадлежит к числу важнейших вопросов политической экономии. Народонаселение представляет в себе главное средоточие всех экономических явлений и основную идею всей экономической науки.

Наука эта, по самому общему, вульгарному ее определению, рассматривает производство, распределение и потребление ценностей; но во всех этих случаях единственный предмет, который она имеет в виду, есть народонаселение, которое одно и производит и распределяет и потребляет богатства. Главный источник того ложного, абстрактного направления, которое приняли экономисты— последователи Адама Смита, заключается именно в том, что они позабыли это естественное отношение богатства к народонаселению и стали смотреть на первое, как на самобытную цель народной деятельности, вместо того чтобы видеть в нем одно только средство для удовлетворения человеческих потребностей.

Ho вопрос о народонаселении не есть вопрос исключительно экономический: он имеет, как увидим ниже, самую тесную и близкую связь со всеми общественными интересами, нравственными, политическими, юридическими, религиозными и философскими. B сущности при решении каждого общественного вопроса должно иметь в виду одно только начало, так как и в основании всей общественной науки должен лежать необходимо один только принцип. Ho до тех пор, пока в действительности, а следовательно и в науке существует еще неестественное различие между началом справедливости и началом пользы, между интересами индивидуума и интересами общества, до тех пор и при решении общественных вопросов нельзя не иметь в виду всех этих разнородных, отчасти даже противоположных требований и интересов. Вопрос о народонаселении не может следовательно быть решен на основании одних экономических начал; он должен быть необходимо рассмотрен со всех точек зрения, которые устанавливаются различными самостоятельными принципами, лежащими в основании наук общественных.

Рассматривать вопрос о народонаселении во всей его обширности и многосторонности начали только в новейшее время. Древнему миру оставался постоянно недоступным этот широкий взгляд на общественные явления. Древние философы, сообразно с общим направлением своей умственной деятельности, рассматривали вопрос о народонаселении с точки зрения исключительно политической. Главная цель их размышлений об этом предмете состояла в том, чтобы показать, до какой степени постоянное распространение народонаселения могло быть полезным или вредным для государства, сообразным или несогласным с требованиями политической пользы. Этот вопрос они решали по ббйьшей части отрицательно и полагали, что государство, при большом количестве народонаселения, не может никогда оставаться благоустроенным. Поэтому правителям республик они всегда советовали употреблять различные меры для того, чтобы удержать народонаселение в должных пределах и не допустить его до чрезмерного размножения. Так например Платон для своей идеальной республики полагал одним из необходимейших условий самое ограниченное число граждан, не более 5040 человек1; Аристотель в своей «Полигике» говорит прямо, что во всякой мудро управляемой республике как пространство территории, так и число народонаселения должно быть необходимо ограничено известными, весьма тесными пределами. По его мнению, число жителей каждого государства должно быть всегда таково, чтобы все граждане могли знать лично друг друга и жить без большого труда естественными произведениями занимаемой ими территории[1] [2]. Для уменьшения народонаселения и Платон и Аристотель предлагали средства самые странные и противоестественные. B числе этих средств первое место занимало убиепие новорожденных детей. «Закон», говорит Аристотель: «должен определить, какие из новорожденных должны быть сохраняемы, какие умерщвляемы; ни в каком случае не должно воспитывать уродов, или детей, лишенных какогсигабудь члена. Если необходимо остановить размножение народонаселения, а между тем учреждения и нравы государства не дозволяют убивать новорожденных, то правители должны назначить для каждой четы известное число детей, которых она может иметь; в случае предстоящего излишка, беременная мать должна уничтожить в себе свой зародыш, прежде нежели он сделается одушевленным»[3].

Платон предписывает такую же меру и старается оправдать ее. «Правители» говорит он: «должны определить заранее число браков, так чтобы число рраждан оставалось всегда неизменным, a no- ворожденные заменяли бы только собой граждан, похищенных болезнями, войной, неожиданными случаями. Такая мера может предупредить излишнее увеличение или уменьшение народонаселения. Дети порочных людей, уроды, незаконнорожденные, дети слишком взрослых родителей должны быть убиваемы; не должно никогда обременять ими республику»[4].

B этих мнениях Платона и Аристотеля отражается не личный взгляд этих философов, а общие убеждения целого народа, целой эпохи. Философия в этом случае была совершенно согласна с самой действительностью, и философы выражали только языком науки действительный закон, существовавший во всех древних государствах. Правители как греческих республик, так и Рима смотрели на размножение народонаселения, как на величайшее бедствие для государства. Причины такого взгляда были весьма многочисленны и разнообразны; но главный источник его кроется в самых основаниях экономической организации древних обществ. И в Греции, и в Риме, вследствие всеобщего презрения к промышленному труду, вся производительная сила сосредоточивалась в одних неволышках. Свободные граждане занимались только войной, отправлением публичных должностей и отчасти земледелием; по большей части они были только потребителями, а не производителями. Ha рабах лежала обязанность доставлять привилегированным классам государства все материальные средства для поддержания жизни, для увеличения массы наслаждений, для удовлетворения всеобщей потребности в праздности и роскоши. При таком положении вещей весьма понятно, что всякое увеличение в числе свободного населения, т. e. в числе праздных потребителей, увеличивало только сумму общественных потребностей, не увеличивая нисколько самых средств для удовлетворения всем нуждам новых членов общества. Таким образом всякий излишек свободных граждан расстраивал равновесие между народонаселением и средствами пропитания и потому древние законодатели и правители для того, чтобы сохранить это равновесие, для того, чтобы предупредить оскудение и упадок привилегированных классов, должны были необходимо заботиться всеми мерами о постоянном противодействии естественному распространению народонаселения.

B этой постоянной заботе кроется одна из главных причин той деятельной колонизации, которою так отличались народы древнего мира. Большая часть их колоний основана был:а с тою целью, чтобы освободить метрополию от излишка свободного населения и доставить оставшимся гражданам возможность поддержать свое достоинство, не прибегая к унизительному труду. Ho кроме основания колоний, древние употребляли для той же цели и многие другие средства. Положительные свидетельства древних писателей ясно доказывают, что во многих греческих республиках следовали на самом деле советам Платона и Аристотеля. Отцу везде предоставлялось право убивать новорожденных детей, и Аристотель, разбирая законы критские, говорит прямо, что это право установлено было именно с тою целью, чтобы уничтожать постепенно излишек населения. «Я не стану», говорит он: «упоминать здесь ни о законах об разводе, ни O поощрениях к противоестественной любви, имевших в виду остановить размножение народонаселения»1.

По сридетельству Плутарха, и в Спарте и в Фивах—городах, отличавшихся особенно строгой нравственностию, поощрение к противоестественному удовлетворению чувственным наклонностям рассматривалось как самая похвальная политическая мера для удержания числа граждан в должных пределах. Солон запретил рабам вступать в любовные сношения с молодыми людьми и, причисляя эту страсть к самым похвальным и добродетельным наклонностям человека, приглашал всех свободных граждан предаваться этой наклонности, стараясь отдалить от нее рабов, недостойных, по причинам своего низкого происхождения, принимать участие в таком высоком наслаждении. K числу второстепенных средств для противодействия, размножению народонаселения можно отнести также гражданские законы, которые у греков определяли возраст, необходимый для вступления в брак. B Спарте от мужчины требовалось 30 лет, от женщины—20. Платон в своей Республике предписывает те же ограничения. Аристотель требует, чтобы при вступлении в брак мужчина имел 37, лет, женщина—18. Очевидно, что при теплом климате Греции и Малой Азии,' где женщины раньше чем в других странах приобретают и теряют способность воспроизведения, где мужчины сохраняют эту способность весьма недолго, назначение такого высокого возраста для вступления в брак должно было служить самым сильным препятствием для чрезмерного размножения свободного населения [5] [6].

B средние века, с тех пор, как в западноевропейских государствах монархическая власть приобрела известную самостоятельность и силу, произошло радикальное изменение в общем мнении о политических последствиях, сопровождающих размножение народонаселения. Правительства новых государств действовали в этом отношении совершенно наперекор правительствам древних республик. Bce их усилия клонились постоянно. к той цели, чтобы отвратить уменьшение народонаселения и содействовать всеми мерами его увеличению. B этом стремлении они были руководимы мыслию весьма естественной и понятной в то время. Имея в виду только свою личную пользу и не возвышаясь до сознания пользы общественной, правительства европейских обществ заботились единственно о том, чтобы увеличить свое могущество и силу. Ho в те времена могущество и сила государств обнаруживались преимущественно в числе войска и в состоянии финансов. Поэтому размножение народонаселения, увеличивая число людей, способных к отправлению военной повинности и к уплате вещественных податей, казалось самым естественным и надежным средством для усиления государства. По возрождении наук на западе Европы, эта мысль перешла и в те сочинения, которыми положено было первое начало ученому обработыванию политических наук. Первые публицисты, сообразуясь с общим духом времени, сильно настаивали па необходимости содействовать всеми мерами размножению народонаселения и, подобно древним философам, предлагали разные средства для достижения этой цели. Правительства почти всех европейских государств постоянно следовали этим советам, строго запрещая эмиграции, уменьшая minimum возраста, необходимого для вступления в брак, подвергая разным невыгодам холостых и бездетных, установляя в пользу отцов многочисленных семейств различные почести, награды, денежные пособия, льготы от податей и пр. K этим поощрениям со стороны правительства присоединились поощрения со стороны церкви. Католическое духовенство, отчасти для содействия видам правительства, отчасти для пресечения разврата, проповедывало необходимость брачной жизни, угрожало безбрачным небесным гневом, поощряло супругов к постоянному исполнению супружеских обязанностей и указывало на брак и рождение детей, как- на самый верный и близкий путь к спасению и блаженству. До самых поздних времен издавались в Западной Европе законы с целью поощрения супружества и следы этого стремления заметны в некоторых законах, до сих пор ещё имеющих действительность и силу, B пример можно привести постановление Кольберта, изданное в 1666 году и предоставлявшее пожизненную льготу от податей в пользу всякого отца семейства, имеющего не менее десяти детей. Ha основании этого закона, дворянин, имевший десять детей, получал от короля 1 OOO франков ежегодной пенсии; имевший 12 получал 2000. Молодые люди, женившиеся на двадцатом году жизни, освобождены были на пять лет от податей; наоборот, если они оставались холостыми и по достижении этого возраста, то должны были платить подати, хотя бы жили вместе со своими отцами и не имели самостоятельного хозяйства. Вместе с этим для уменьшения числа холостых Кольберт старался положить предел размножению монастырей ц религиозных общин, запретив им приобретать имущества в собственность от частных лиц посредством дара, покупки или завещания.

B XVII и XVlIl столетиях это общее направление, господствовавшее и в книгах и в практической жизни, стало мало- помалу встречать противодействие некоторых публицистов, старавшихся доказать, что увеличение числа граждан весьма часто приносит более вреда, нежели пользы государству. Число этих публицистов, вступавших в противоречие! с общими убеждениями своей эпохи, было весьма незначительно. K ним можно причислить Артура Юнга, Монтескье, ФраНклиНа, Джемса Стеуарта и Тоунсенда (Townsend). Их мнения не могли впрочем иметь большого влияния и веса, потому что они не были развиты подробным и ученым образом, а высказывались только изредка и мимоходом. Притом вопрос о народонаселении рассматривался, как и в древнем мире, с точки зрения исключительно политической; предметом исследований было то влияние, которое производит распространение народонаселения на могущество и силу государства. Никому не приходило в голову рассмотреть влияние зтого явления на благосостояние и судьбу самого народонаселения и основать все выводы не на политических соображениях, а на той необходимой связи, которая существует между развитием народонаселения и развитием народного богатства. Между тем, оставаясь в этих узких границах, вопрос о народонаселении не мог бытъ подвинут вперед; необходимо было взглянуть на него шире и перевести его из сферы чисто политической в сферу социальную и экономическую. Эту услугу науке оказал Мальтус.

Для того, чтобы понять истинный смысл и внутреннее значение теории Мальтуса, необходимо прежде сказать несколько слов о состоянии умов в Англии во время появления его книги, и о личном характере, о семейных отношениях самого Мальтуса. Тем и другим объясняются вполне характер и судьба его учения.

«Опыт о законе народонаселения» Мальтуса появился в свет в самом конце XVIII столетия, в 1798 году. B это время кровавая борьба, волновавшая Францию в продолжение девяти лет, приближалась заметно к развязке. Энтузиазм и энергия прежних лет ослабевали мало-помалу, и всеобщая апатия, одинаковое утомление всех партий, желание насладиться миром и тишиной после столь продолжительного и насильственного напряжения сил предвещали необходимо скорый конец переворота. Можно было предвидеть уже в то время неизбежное наступление новой эпохи, эпохи внутренней тишины и внешних завоеваний. Совсем иначе было в Англии, где напротив все, казалось, предвещало неотразимость социального кризиса, подобного тому, который совершался во Франции. Философия XVIII века и французская революция имели сильное влияние на направление умственной и общественной деятельности английского народа. До тех пор, пока идеи, приготовившие революцию, оставались только в виде отвлеченностей, утопий и надежд, они возбуждали сильную и живую симпатию во всех образованных и преимущественно высших классах общества. Ho как скоро те же самые идеи из книжной, отвлеченной сферы стали переходить в жизнь и действительность, Англия разделилась на две непримиримые партии, из которых одна встретила преобразования, происходившие во Франции, с любовью и надеждой, другая с негодованием и гневом. Английская аристократия, которая прежде оказывала покровительство и давала убежище философам, изгнанным из Франции, и поддерживала открыто все основные начала их учения, встретила с самого начала действительное осуществление этих начал с боязнию и недоверчивостию. Потом, после кровавой расправы 1793 года, поняв вполне ту страшную участь, на которую обрекал ее успех новых идей, так неудачно и неловко ею усвоенных, она противопоставила распространению зтих идей в Англии самое энергическое и отчаянное сопротивление. Ho это сопротивление оказывалось с каждым днем более и более недостаточным для того, ,чтобы удержать поток событий. Никакие усилия не в состоянии были заглушить громкие жалобы массы против монополий и притеснений. Жалобы эти с каждым днем становились сильнее И страшнее. Новые идеи глубоко запали в общественное сознание, и, не ограничиваясь высшими классами общества, стали заметно проникать в самые низшие его слои. Покуда борьба сосредоточивалась, правда, в одной только сфере умственной и литературной; но можно было опасаться, что рано или поздно мысль о необходимости реформы, которая раздавалась уже громко со всех сторон и грозила совершенным разрушением всем национальным, коренным учреждениям Англии, преодолеет все препятствия и перейдет мало-помалу в самую действительную жизнь. Это опасение вполне оправдывалось всеобщим брожением умов в Англии. Вся умственная деятельность этой страны устремлена была на решение социальных и политических вопросов; везде, в парламенте, в клубах, в книгах и журналах, даже внутри семейств кипела грозная и ожесточенная борьба между защитниками существовавших учреждений и представителями новых идей и потребностей.

Это глубокое раздвоение мнений и интересов, волновавших в то время всю Англию, отразилось и внутри одного семейства, жившего в графстве Сюррей. Глава этого семейства, Даниил Мальтус, один из самых достаточных помефиков графства, человек образованный и умный, по своим убеждениям и симпатиям принадлежал к числу самых жарких последователей философии XVIII века. Давнд Юм и Жан-Жак Руссо, во время путешествия последнего по Англии, посетили его замок, и это посещение оставило глубокие следы в уме Даниила Мальтуеа, который с тех пор стал навсегда в ряды учеников и последователей женевского философа. Младший из двух сыновей его, знаменитый впоследствии Томас-Роберт Мальтус[7], не разделял нисколько убеждений и надежд своего отца. Таким образом1, наперекор обыкновенному закону природы, внутри одного семейства, отец представлял в себе идеи и потребности новых поколений; сын являлся защитником интересов аристократии и ревностным приверженцем существовавшего порядка вещей. Это коренное разногласие между отцом и сыном нодавало повод к беспрестанным и жарким спорам, укреплявшим в уме Мальтуса его убеждение в безусловной необходимости неравного распределения благ и в несбыточности всех надежд на возможность уничтожения нищеты, страданий и зла. Это убеждение, развиваясь с каждым днем боДее и более, искало тодько случая, чтобы высказаться со всей ясностию и полнотой, и случай этот не замедлил представиться. Один из самых блистательных представителей нового умственного движения в Англии, Вилльям Годвин, издал в 1793 году свое сочинение о политическом правосудии1, наделавшее много шума и замечательное тем, что живой и существенный вопрос тоґо времени был в нем высказан с совершенною ясностию и разрешен чрезвычайно смело, без всяких оговорок и уступок.—Годвин был ученик Руссо, Гельвеция и барона Ольбаха. Он старался доказать в своей книге, что нравственное зло и все страдания и бедствия человечества имеют свой источник пе в природе человека, а в худой организации обществ. Выходя из того начала, что зло может быть уничтожено не иначе, как уничтожением его источника, Годвин предложил в своем сочинении целый ряд политических и социальных реформ, которьЩ, пй его мнению, должны были восстановить первобытное равенство между людьми и изгладить навсегда следы пороков, бедствий и нищеты.

Основные идеи, изложенные в этой книге насчет общественного устройства, воспитания, нравственности и литературы, Годвин старался развивать и популяризировать посредством издания особого сборника под названием: The Enquirer. Одна из статей этого сборника—«о скупости и щедрости» возбудила жаркие прения между Мальтусом и его отцом и послужила, по словам самого Мальтуса, ближайшим поводом к изданию его знамени того сочинения «Опыт о народонаселении». Таким образом истинной причиной ‘происхождения Мальтусовой теории народонаселения было стремление представить новые аргументы против идей Годвина и других подобных ему философов, и доказать посредством ученого исследования естественных отношений народонаселения и производительности несбыточность мысли о бесконечном усовершенствовании человечества и абсолютную невозможность такого общественного устройства, которое бы представлялось сообразным во всех отношениях[8] с требованиями разума и истины. Характер этих побуждений, которыми руководствовался Мальтус при издании своей книги, уже достаточно указывает на самое назначение и цель построенной им теории. Существенные основания этой теории заключаются в следующемх.

Воспроизводительная сила человека, говорит Мальтус, сама в себе не находит для себя никаких границ точно так же, как и воспроизводительная сила животных и растений. Если бы на всей земле остался только один род растений, то он один в самое непродолжительное время мог бы покрыть зеленью всю поверхность земного шара. Точно так же, если бы исчезли все жители земли и остался бы один только народ, в течение нескольких столетий он мог бы населить собой всю землю, как скоро его постоянное распространение не встречало бы для себя никаких внешних препятствий. Ho в действительности нельзя указать ни одной страны, где бы это постепенное распространение народонаселения не находило для себя каких- либо преград. Поэтому нигде мы не видим быстрого размно? жения людей, которого можно было бы ожидать, если бы принимать в соображение одну только воспроизводительную силу человека, упуская из виду все причины, удерживающие людей от вступления в брак и от рождения себе подобных, или уничтожающие существующее население. Есть однако страна на земном шаре, где эти препятствия действовали с меньшеи силой и где распространение народонаселения совершалось при самых благоприятных обстоятельствах. Эта страна-—Северо-Американские Соединенные Штаты. Там в продолжение полутораста лет народонаселение удвоивалось постоянно каждые двадцать пять лег. И так как в течение этого времени число смертных случаев в некоторых городах превосходило число рождений, то необходимо принять, что в остальных местах число рождений было так велико, что пополняло этот промежуток и превосходило среднюю величину двадцатипятилетнего удвоения. Принимая в основание этог факт, не подверженный никакому сомнению, можно положить без преувеличения, и C полной достоверностью, что народонаселение, если, оно не встречает никаких препятствий, удвоивается по меньшей мере в каждый 25-ти летний период и размножается постоянно, следуя геометрической прогрессии.

Ho человек не может существовать, если он не находит для себя достаточных средств пропитания. Средства же пропитания умножаются далеко не так быстро, как самое народонаселение. Народонаселение в 10000 человек может удвоиться в 25 лет точно так же, как и народонаселение в 1000 человек. Ho сумму продуктов известной земли не всегда можно удвоить посредством труда, и достать средства пропитания, необходимые для продовольствия большего числа людей, не так легко и удобно, как может показаться с первого взгляда. Деятельность человека бывает всегда ограничена известной местностью. Как скоро вся земля, находящаяся в его распоряжении, будет занята и разработана, для увеличения средств пропитания необходимо будет, при недостатке свежих земель, подвергнуть земли, уже возделанные, новой, совершеннейшей разработке. Ho выгоды, которые можно ожидать от улучшения способов производства, по самому существу почвы не могут увеличиваться постоянно и в одинаковой прогрессии; напротив, они будут уменьшаться с каждым годом значительным образом, между тем как народонаселение, везде где только оно находит средства пропитания, не встречает для себя никаких границ, так что всякое его умножение является в свою очередь деятельной причиной для дальнейшего размножения.

B Англии и Шотландии сельское хозяйство доведено, как известно, до высшей степени совершенства. Ho и в этих странах, если бы даже предположить, что вследствие новых успехов агрономии и вследствие улучшения способов производства продукты земли удвоятся в первые двадцать пять лет (предположение не совсем вероятное), то и тогда нельзя никак ожидать, чтобы в следующие двадцать пять лет эта сумма продуктов снова удвоилась. Подобное ожидание совершенно бы противоречило всем нашим понятиям о плодотворной силе почвы. Среднее количество продуктов земли, получаемое в настоящее время вследствие новой, лучшей разработки, может конечно увеличиваться, так что в течение каждого двадцатипятилетнего периода к нему будет присоединяться известный прибавок; по самые эти периодические прибавки не только пе будут увеличиваться, но напротив будут постоянно уменьшаться. Другими словами средства пропитания никогда не могут увеличиваться, подобно народонаселению, в геометрической прогрессии и при самых благоприятных обстоятельствах могут размножаться только в прогрессии арифметической.

Сравнив между собой эти два закона размножения, мы должны необходимо прийти к следующим результатам. Предположим, что население Великобритании состоит нынче из 11 миллионов человек, и что нынешние продукты ее почвы достаточны для содержания такого числа людей. Через 25 лет население будет в 22 миллиона человек и сумма средств пропитания также удвоится, так что будет еще достаточной для прокормления всех жителей. Ho в следующие за тем 25 лет число населения достигнет до 44 миллионов, а средства пропитания доставят содержание только 33 миллионам. B следующий период, при населении в 88 миллионов, средства пропитания будут достаточны только для содержания половины этого числа людей. Наконец после первого столетия число жителей будет в 176 миллионов, а средства пропитания будут достаточны только для 55, так что 120 миллионов человек должны будут умереть голодной смертию.

Если теперь вместо одной Англии мы возьмем целую поверхность земного шара, то эта прогрессия будет еще разительнее, потому что тут уже нельзя будет избегнуть ее последствий посредством переселений. Род человеческий и средства пропитания будут размножаться следующим образом:

Народонаселение: 1, 2, 4, 8, 16, 32, 64, 128, 256 Средства пропитания: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9

Таким образом через два столетия средства пропитания будут относиться к числу народонаселения, как 9 K 256, а через три столетия, как 13 к 4 096. Наконец через две тысячи лет различие между двумя величинами будет огромно и почти неизмеримо.

Из зтого можно заключить, что настоящее и главное препятствие развитию народонаселения заключается в недостатке средств пропитания. Ho зто главное и высшее препятствие, к которому примыкают и из которого исходят все остальные, действует непосредственным и прямым образом только в случае голода. Непосредственные же препятствия народонаселения, действующие постоянно и безостановочно, слагаются из всех обычаев и болезней, происходящих от недостатка средств пропитания; сюда же должно присоединить и все независящие от зтого недостатка физические и нравственные причины, отнимающие преждевременно жизнь у человека.

Эти препятствия развитию народонаселения, которые действуют с большей или меньшей силой во всех человеческих обществах, приводя число жителей каждой страны в настоящее соотношение с средствами пропитания, могут быть разделены на два класса. Одни из них удерживают народонаселение от чрезмерного размножения; другие уничтожают народонаселение уже образовавшееся. Совокупность первых составляет так называемое препятствие предупреждающее (preventive check), совокупность вторых—препятствие положительное или разрушающее (positive check).

Препятствия предупреждающие заключаются в воле самого человека, который воздерживается от брака и от рождения детей, как скоро не видит возможности содержать свое семейство. Иногда человек руководствуется при этом побуждениями похвальными и, воздерживаясь от брака, ведет скромную жизнь; иногда напротив он отказывается от брака для того, чтобы предаться распутству, которое в свою очередь, когда доходит до известных пределов, предупреждает также рождение детей. Разрушающие препятствия бывают различного рода. Они состоят из всех причин, сокращающих каким бы то ни было образом жизнь человеческую. Сюда можно отнести все вредные для здоровья занятия, излишние или слишком тяжкие труды, крайнюю бедность, дурную пищу, нездоровый воздух в больших городах, всякого рода бедствия, болезни, чуму, язву, голод, войну, естественные несчастия. Bce эти многоразличные препятствия, как предупреждающие, так и разрушающие, могут быть подведены под три главные категории: нравственное принуждение или воздержание (moraL restraint), пороки и бедствия всякого рода (misery).

Между всеми этими препятствиями, удерживающими народонаселение в должных пределах, нравственное воздержание представляется наименее мучительным для человека, наиболее сообразным с его внутренним достоинством. Ho история показывает нам, что число людей благоразумных, воздержанных и добродетельных бывает всегда и везде весьма незначительно. Поэтому мы встречаем почти во всех странах постоянное стремление людей к чрезмерному размножению, превышающему средства пропитания; только нищета, бедствия и пороки могут своим губительным и страшным действием восстановлять настоящую соразмерность между народонаселением и средствами пропитания. «Таким образом это постоянное стремление народонаселения к излишнему распространению сопровождается неизбежно бедностию низших классов общества и полагает решительное препятствие всякому улучшению их судьбы»1.

B современных обществах влияние этого закона на развитие нищеты и на упадок низших классов общества происходит обыкновенно следующим образом. «Представим себе такую страну», говорит Мальтус: «где средства пропитания будут достаточны только для существующего в ней населения. Постоянное стремление доследнего к размножению, стремление, имеющее место даже в самых неустроенных обществах, увеличит непременно число людей с такой быстротой; с какой не могут увеличиться средства пропитания. Известная сумма естественных произведений, которая была достаточна например для прокормления 11 миллионов человек, должна быть распределена теперь между 11 миллионами с половиной. Такое положение вещей сделает жизнь бедного еще тягостнее преж іего и доведет многих до самого отчаянного положения. Притом, так как с увеличением числа работников предложение труда превзойдет его требование, то задельная плата необходимо упадет в цене; вместе с этим цена хлеба и других жизнеішых припасов возвысится, и таким образом работник принужден будет, если он не хочет отказаться от прежнего образа жизни, работать гораздо больше, чем прежде. Bo время такого бедственного положения браки сделаются реже и содержание семейств будет так затруднительно, что народонаселение необходимо остановится и перестанет размножаться. B то же время низкая цена труда, излишество работников и необходимость работать более прежнего будут побуждать земледельцев к увеличению их деятельности, к расчистке невозделанных земель и к новой, более старательной и совершенной разработке земель уже возделанных. Таким образом мало-помалу средства пропитания достигнут до того же самого положения, в котором они находились до начала кризиса. Тогда положение работника улучшится; вместе с этим устранится препятствие, которое останавливало размножение народонаселения, и после непродолжительного промежутка повторится опять необходимо такой же точно кризис[9].

Главный практический результат, вытекающий прежде всего из этих основных начал, положенных Мальтусом, очевиден и понятен. Если постоянная несоразмерность между развитием средств пропитания есть явление неизбежное, основанное на самом законе природы, то само собой разумеется, что и нищета рабочих классов есть также явление неизбежное, основанное также на законе природы. Страдания и бедствия человечества являются следовательно роковой необходимостью, против которой человек не в силах ничего сделать, против которой даже безумно роптать. Bce возможные усилия уничтожить такой порядок вещей, который основан на взаимодействии двух равно необходимых законов, не могут иметь никаких других последствий, кроме неудачи и разочарования. Остановимся покуда на этом первом и главном результате, и постараемся найти в нем объяснение той участи, которая постигла теорию Мальтуса.

Сочинение Мальтуса, при самом появлении своем в свет, произвело огромное впечатление и доставило автору в самое короткое время европейскую известность. Впечатление, им произведенное, было впрочем весьма различно, и мы заметили выше, что эта теория подала повод к жаркой, упорной борьбе, до сих пор еще не успевшей прийти к окончательной развязке. Имя и учение Мальтуса сделались для одних предметом самого неограниченного благоговения и восторженных похвал, для других предметом самой ожесточенной ненависти, самых неумеренных нападок. Восторг почитателей Мальтуса и озлобление его противников доходили до крайности. Немецкий переводчик Мальтуса, Гегевиш, называл его теорию—«откровением законов нравственного мира, подобным открытию законов мира физического, сделанному Ньютоном». Противники Мальтуса, увлекаясь справедливым негодованием против результатов его теории, нападали часто и на самый личный характер Мальтуса, обвиняя его в безнравственности, бесчеловечии, в корыстных и низких делах. Появилось бесчисленное множество сочинений, изданных как в опровержение, так и в защиту Мальтуса, и в одной Англии насчитывают более двадцати книг и шестидесяти журнальных статей, написанных против этой теории. Среди этой борьбы учение Мальтуса приобретало себе с каждым днем новых поклонников между высшими классами общества и особенно между людьми, сосредоточивавшими в руках своих политическую власть. Под их покровительством это учение стало постепенно переходить из книг в действительную жизнь. B 1834 году английский парламент преобразовал законодательство о бедных сообразно' с началами и советами Мальтуса. B большей части европейских государств правительства, испуганные пророчествами Мальтуса, отменили прежние законы, которые покровительствовали размножению народонаселения, и таким образом прежнее стремление к поощрению брачной жизни заменилось вдруг стремлением совершенно противоположным. Особенно сильное - влияние имела теория Мальтуса на судьбу политической экономии. Ученики Адама Смита приняли ее с pa- достию, как великое экономическое открытие, как вполне успешное решение важного вопроса, нетронутого самим Смитом. C тех пор начало народонаселения сделалось одним из основных начал экономической науки и признано было за самую твердую и непреложную аксиому.

Нет ничего легче, как объяснить этот восторг, возбужденный теорией Мальтуса в известных классах общества: стоит только вспомнить основной результат этой теории и тогдашнее состояние умов в Англии и в целой Европе. Сочинение Мальтуса имело огромный успех, потому что явилось весьма кстати и представило новый сильный аргумент в пользу партии, которая с каждым днем теряла более и более свое значение и силу. Мальтус явился как ревностный защитник торизма, как экономист привилегированных классов в то самое время как аристократия истощила уже безуспешно все средства находившиеся в ее руках, для противодействия напору новых идей и народных требований. Мысль о необходимости существенного преобразования общественных отношений, проникала мало-помалу в общественное сознание и наконец перешла в самую жизнь. Всеобщая потребность в переходе от старого порядка вещей к новому усиливалась постоянно и громко требовала себе удовлетворения. Среди страшной борьбы, возбужденной этим требованием и отчаян: ым противодействием привилегированных классов, всеобщее внимание устремлено было на экономическую науку; все партии признавали ее безмолвно за верховного судью в этом деле и с трепетом ждали от нее решения для этого запутанного вопроса. Ho политическая экономия, только что созданная в это время Адамом Смитом, еще не успела коснуться вопроса о распределении богатств. Вопрос этот был уже подвергнут подробному и глубокому рассмотрению со стороны философов и юристов; но политическая экономия еще не высказала своего приговора и, объяснив подробно те законы, по которым, при нынешнем состоянии общества, произведенные богатства распределяются между его членами, не сказала еще ничего о возможности или невозможности заменить этот порядок вещей другим устройством. Очевидность и твердость экономических формул, открытых Смитом, имели последствием всеобщую доверенность к политической экономии, от которой ожидали решения удовлетворительного и непреложного, способного прекратить разом все разногласия и недоумения. Этому всеобщему ожиданию взялся удовлетворить Мальтус, и через него высказала, казалось, свой приговор сама наука. Ho этот приговор заключал в себе так много пристрастия и односторонности, так явно клонился в пользу одной партии и так мало брал в соображение требования справедливости и интересы большинства, что не все могли подчиниться ему беспрекословно, признать его справедливым и отказаться от неотъемлемого права апеллировать на него перед судом здравого смысла и науки. Притом, практические результаты, выведенные Мальтусом из его основного начала, так противоречили всем общепринятым понятиям, философским, нравственным и религиозным, и заключали в себе так много жестокого и возмутительного, что не могли не отвратить от этого страшного и противоестественного учения всех людей с натурой не зачерствелой, а живой и восприимчивой, способной сочувствовать бедствиям человечества и страдать его страданиями, Ho зато с другой стороны все, находившие существовавший порядок вещей сообразным с своими личными интересами, схватились с жаром за теорию Мальтуса, превознесли ее до небес, обратили науку в орудие для достижения своих неблагородных целей и, стали провозглашать радостно и громко, что политическая экономия разрешила окончательно спор, что народонаселение размножается всегда быстрее, нежели средства пропитания, что это излишнее размножение людей основано на самом законе природы,—что, следовательно, нищета и страдания, последствия такого размножения, представляются также явлением неизбежным, естественным, основанным также на законе природы, и что, наконец, всякая мысль о возможности уничтожить или уменьшить страдания человечества и улучшить настоящий порядок вещей, есть не что иное как утопия, мечта, нелепость, находящая себе опровержение как в истории, так и в действительности,—как в истинных началах науки, так и в непреложных законах, установленных для человеческого развития самим провидением.

Противоположность между интересами целого общества, отвергающими теорию Мальтуса, и исключительными интересами одной касты, находящими в ней полное удовлетворение, не перестает существовать и в настоящее время; поэтому весьма есге- ственно, что и самое разногласие, возбужденное этой георией, до сих пор еще не могло совершенно прекратиться. Нельзя не заметить, однако, что это разногласие выражается теперь далеко не так сильно и резко, как выражалось оно прежде. C одной стороны, приверженцы Мальтуса, отчаиваясь в победе и видя постоянную безуспешность своих усилий, уступают мало- помалу поле битвы своим врагам и, обнаруживая необыкновенную готовность к уступкам всякого рода, перестают уже поддерживать свое" любимое учение с прежней энергией и страстью. C другой стороны, противники Мальтуса, видя ослабление своих врагов и имея полное право считать себя победителями, убеждаются в свою очередь, что неправильность практических выводов Мальтуса сама собой очевидна и не требует дальнейших доказательств, между тем как несправедливость его основного начала до сих пор еще не вполне доказана и не может быть доказана иначе, как посредством научного исследования отношений, существующих между народонаселением и производительностью. Таким образом, спор о начале народонаселения теряет мало-помалу характер ожесточенной и непримиримой борьбы, и прежняя жаркая полемика уступает место спокойному исследованию и анализу фактов. Эти исследования не привели еще науки к желаемому результату и, объяснив удовлетворительно многие стороны вопроса, не успели еще разъяснить вполне остальные его сторопы. Ho прежде, чежели мы укажем на то, в чем, по нашему мнению, заключается категорическое и гипотетическое содержание вопроса о народонаселении, мы заметим, что в паше время, после долгих споров о Мальтусе и вследствие этих споров, наука и общественное сознание пришли' к двум общим и несомнитсльным результатам, почти единогласно признаваемым всеми.

Во-первых, все неумеренные нападки, сделанные противниками Мальтуса на личный характер этого экономиста,—признаны в настоящее время несправедливыми и неосновательными. Эпоха страстного увлечения в этом деле уже прошла; иастало время тихих, ученых разысканий и следовательно теперь всякое смешение личности с идеей уже не может быть допускаемо. Мы не станем, конечно, обвинять Годвина и других противников Мальтуса за то невольное увлечение, которому они подчинились в жару спора и негодования. Мы знаем очень хорошо, что подобного увлечения невозможно избегнуть во время борьбы, и что те самые люди, которые всего сильнее нападают на эту слабость, предаются ей прежде других, как скоро доходит дело до их самолюбивых претензий или до их заветных убеждений. Ho теперь, когда прошло уже более пятидесяти лет со времени появления книги Мальтуса, когда личный характер и жизнь его сделались более или менее известными для всех, было бы совершенно непростительно повторить снова первую ошибку и не оправдать Мальтуса от несправедливых обвинений, pa рего взведенных. Мы имеем теперь полную возможность оценить беспристрастно и умеренно труды и заслуги Мальтуса и, не соглашаясь нисколько с его учением, признавая его выводы бесчеловечными и жестокими,—отдать полную справедливость благородству его намерений и добросовестности его убеждений. Последний пункт поставлен теперь вне всякого сомнения. Мальтус развивал и защищал свое начало народонаселения не потому, чтобы он хотел через это при- обресть покровительство и одобрение английской аристократии, но потому, что он был твердо убежден в его справедливости и разумности. B недобросовестном искажении истины для личных, корыстных целей должно обвинять не Мальтуса, а современных его последователей, упорно и сознательно отвергающих самые сильные, самые убедительные доказательства, приводимые против их теории. Неумолимая жестокость тех практических результатов, до которых дошел Мальтус, должна быть также приписана не личному его характеру, а той строгой логической последовательности, с которою он выводил эти результаты из основного начала, положенного им в основание своей теории. Нам известно, что в частной жизни Мальтус отличался всегда необыкновенным добродушием, мягкостью характера и искренним сочувствием к страданиям человечества. Проповедуя необходимость совершенного равнодушия к судьбе бедных классов общества, он сам в действительности отступал нередко от этих бесчеловечных и противоестественных правил и таким образом доказывал собствеішым примером невозможность их применения.

Bo время самого сильного разгара борьбы, возбужденной учением Мальтуса, многие из противников его старались доказать, что не он обратил первый раз внимание науки па необходимую связь, существующую между развитием народонаселения и производительности,—что эту связь имели в виду и прежние мыслители, и что даже самое начало народонаселения, ему приписываемое, принадлежит вовсе не ему и недобросовестно было ему присвоено. Эти обвинения также не могут быть признаны справедливыми. Общественное мнение произнесло окончательный суд в этом деле, связав навсегда, вопреки всем усилиям библиографов, имя Мальтуса с теорией народонаселения, им высказанной. Действительно, нельзя не признать, что эта теория, какова бы ни была впрочем ее справедливость, принадлежит Мальтусу неоспоримо и неотъемлемо. Правда, и прежде Мальтуса были писатели, которые, как сказано было выше, сомневались в благодетельных последствиях постоянного раз- множения народонаселения; некоторые из них упоминали даже о том общем законе, по которому развитие народонаселения соображается всегда с развитием средств пропитания. Тем не менее, до появления книги Мальтуса, этот общий закон не был подвергнут никем подробному и ученому исследованию. Притом все прежние писатели ограничивались только тем, что провозглашали начало, не выводя из него никаких результатов; Мальтус не .только старался доказать действительность этого начала, собрав для этого огромное количество исторических и статистических данных, но извлек из него множество практических последствий, которые собственно придают сго теории ее оригинальность и значение *. Наконец, во всяком случае нельзя не сознаться, что Мальтус оказал важную услугу науке тем, что первый стал рассматривать вопрос о народонаселении во всей его многосторонности и глубине, видя в ием вопрос общественный, а не исключительно политический.

Другой результат пятидесятилетией полемики между последователями и противниками Мальтуса заключается в том, что в настоящее время никто уже не приписывает этой теории безусловной справедливости и непогрешимости. Одни отвергают как основные начала, так и практические результаты этого учения; другие, отвергая результаты, принимают только основные начала, хотя первые вытекают совершенно логически и естественно из последних. Даже самые ревностные последова- [10] тели Мальтуса не принимают его идей во всем их объеме, а допускают в них то те, то другие изменения или ограничения. Впрочем вопрос о том, до какой степени справедлива или нет теория Мальтуса, и в чем именно заключается ее несправедливость, до сих пор еще составляет предмет разногласий и споров. Подвергнув результаты и существо теории Мальтуса научному, методическому разбору, мы надеемся уясиигь до известной степени этот вопрос и раскрыть возможно очевидным образом произвольность начал, лежащих в основании гипотезы Мальтуса.

Всякая новая идея, всякая ученая гипотеза тогда только может быть признана одним из истинных ндчал науки, когда посредством надлежащей и строгой поверки раскроется достаточным образом ее справедливость и сообразность с другими несомненными началами и законами. Для поверки всякой мысли, выдаваемой за истину, в руках человека находятся обыкновенно два средства, два критериума. Одно из этих средств, самое непосредственное и ближайшее, состоит в сличении, в сопоставлении новой идеи с идеями уже известными, доказанными, поставленными вне всякого сомнения и спора. Исходя из того несомненного начала, что как в целой совокупности человеческих познаний, так и в каждой отдельной науке, различные истины и начала должны находиться между собою Hq в противоречии и разногласии, а в единстве и гармонии, мы Имеем полное право требовать от каждой новой идеи, чтобы она не TxwibKO не противоречила нашим настоящим, несомненным убеждениям, но напротив мирилась бы и гармонизировала с ними< Сопоставлеігае вновь явившейся гипотезы с общепризнанными истинами может привести к одному из двух результатов. Или окажется, что новая теория сходится воі всех пунктах с Этими истинами, дополняет их и объясняет и не только не нарушает собой их гармонии, но, напротив, находит себе между ними естественное законное место,—и тогда мы уже имеем до известной степени право признать с первого раза эту теорию, если не истинной, то по крайней мере заключающей в себе все признаки и условия истины и правдоподобия. Или, напротив, новая гипотеза, кем-либо придуманная и открытая, окажется совершенно несогласной с самыми заветными, самыми непреложными нашими убеждениями, будет противоречить им и ниспровергать их и своим вторжением>' в их сферу нарушать их гармонию, порядок и единство,—и тогда такое противоречие поставит человека в необходимость или отказаться от всех прежних убеждений, всеми признанных и совершенно доказанных, или же отвергнуть без всякого дальнейшего анализа новую теорию, по причине ее несообразности с самыми очевидными и верными началами, с самыми непреложными аксиомами науки.

Ho такой способ обнаружения справедливости или Несправедливости ученых гипотез, вполне достаточный для людей с непоколебимыми и твердыми убеждениями, не может быть никогда одинаково удовлетворителен и убедителен для всех. Путем сопоставления идей можно только показать несправедливость теории, но біевозмоною доказать этой несправедливости; другими словами, невозможно раскрыть ее причины и, источника. Таким образом является необходимым второй критериум истины, второй способ поверки, состоящий в положительном раскрытии и доказательстве неосновательности той или другой гипотезы путем наведения и силлогизма, посредством подробного и верного анализа пе результатов теории, а самых оснований, на которых она зиждется. Этот анализ может, разумеется, привести опять к двоякому заключению: или ои подкрепит благоприятные результаты первой поверки и докажет окончательно справедливость гипотезы, или, напротив, оправдает недоверчивость, возбужденную первой поверкой, и раскроет неосновательность придуманной теории совершенно положительным и научным образом.

B этой статье мы воспользуемся и тем и другим критериу- мом истины для полного раскрытия несправедливости тех начал, на которых основана теория Мальтуса. Сначала, изложив те результаты, к которым приводит необходимо эта теория, мы постараемся показать их несообразность с истинными началами философии, нравственности и политики. Потом, обратив внимание на основное начало Мальтуса, мы постараемся посредством тщательного анализа экономических и общественных явлений определить истинное отношение производительности K народонаселению и обнаружить таким путем неправильность решения, данного Мальтусом этому вопросу.

Первую половину этой задачи выполнить ие трудно. Практические результаты, к которым приводит теория Мальтуса, так очевидно нелепы, так явно противоречат всем общепринятым понятиям и убеждениям, что нет никакой надобности употреблять большие усилия для их опровержения. Опровергать их даже вовсе He нужно. Достаточно изложить выводы Мальтуса во всей их наготе для того, чтобы убедить всех и каждого в их несообразности с истинными началами науки и с действительными законами человеческой природы и общественной жйзни.

КРИТИЧЕСКИЙ ВЗГЛЯД HA РЕЗУЛЬТАТЫ ТЕОРИИ МАЛЬТУСА

Эпохи переходные не отличаются никогда единством[11] и общностью убеждений. Поэтому существенную принадлежность нашего века, принадлежащего без сомнения к числу таких эпох, составляет чрезвычайное разнообразие индивидуальных мнений н верований. Это разнообразие есть плод глубокого раздвоения, проникающего собой всю умственную и общественную деятельность современных поколений. Горькое сожаление о прошедшем, осужденном на неминуемую гибель, и живая вера в будущее, еще скрытое от mc непроницаемым покровом, составляют два крайние полюса, между которыми в шумном и беспорядочном круговороте движутся, сталкиваются, сходятся и расходятся самые противоположные, самые разнородные требования, интересы, идеи н системы. B философии, в нравственности, в политике, во всех сферах человеческого мышления, падение старых авторитетов и освобождение разума от прежних оков, предоставив полный простор разгулу фантазии и личного размышления, уничтожили то единодушие, с которым прежде почти все без исключения веровали беспрекословно в известный ряд идей, в известные философские и политические учения. Теперь каждый отдельный человек имеет или считает долгом иметь свою особую profession de foi1, свой личный взгляд на вещи, и в этих личных взглядах общие идеи, под влиянием чичности каждого, принимают свои особые оттенки и разнообразятся до бесконечности. Известная ноговорка: «сколько голов, столько умов» никогда не имела столько практического значения, как в наше время; ее можно назвать без преувеличения самым полным и верным выражением умственного состояния нынешней эпохи.

Ho в истории человечества каждый отдельный момент отличается своим особым характером; каждое поколение имеет свое призвание, каждое столетие имеет свою задачу, которую оно обязано сюуществить и выполнить. Эта основная задача века составляет то общее, неизменное начало, которое возвышается над всеми частными, произвольными или случайными явлениями и, выражаясь во всех отдельных событиях каждой эпохи, придает им единство, значение и смысл. Поэтому и в наше время, среди бесконечного разнообразия интересов, стремлений и взглядов, нетрудно открыть небольшое число

общих, единогласно признаваемых идей, которые составляют как бы лозунг и девиз нашего века, то знамя, за которым следуют современные поколения, стремящиеся различными путями к одной и той же цели. Такие идеи имеют характер не субъективного воззрения, а объективной истины; выработанные столетиями и извлеченные из самой жизни, они составляют исходную точку самых противоположных учений и общее основание самых различных убеждений. Тот, кто не исповедует этих идей, кто не успел* усвоить их себе и проникнуться ими, не MO- жег быть назван человеком современным, стоящим в уровень C своим веком; он представляет собой абнормальНое, уродливое явление, Плачевный остаток мертвого и сгнившего прошедшего среди свежих и юных элементов новой жизни. Число таких общепризнанных идей и начал в настоящее время весьма незначительно; но эта самая малочисленность их придает им особенную важность и значение. To единодушие, с которым эти идеи признаются всеми за несомненную истину, представляет тем сильнейшее ручательство за их верность и справедливость, чем более разногласия и противоположности находим мы во всех других вопросах общественных и философских. Поэтому, как скоро является система, которая приводит к результатам, явно ниспровергающим эти общие убеждения века, общественное сознание имеет полное право встретить с недоверчивостью и даже отвергнуть эту новую систему, или, по крайней мере, смотреть на ее несообразность с началами, всеми признанными, как на самый сильный и убедительный аргумент против ее справедливости.

Одна из таких идей, которые можно по справедливости назвать общими, коренными убеждениями века, есть идея о постоянном, постепенном, бесконечном усовершенствовании человечества. B настоящее время самые разнородные, даже диаметрально противоположные друг другу мнения и системы CXO дятся между собой в том, что все опираются одинаково Ha веру в усовершенствование. Смотря по различию взглядов.и убеждений, смотря по степени развития и образования каждого, всякий отдельный человек понимает усовершенствование по своему и полагает его в том или другом. Ho мнения о существе усовершенствования могут быть различны; самая же вера в прогресс проникает одинаково всех, является звеном, связывающим в одно целое все философские и политические партии и составляет главное основание современных взглядов на жизнь и развитие человечества, взглядов, уже не допускающих ни исторического фатализма, ни исторического скептицизма, и представляющих историю не игрой слепого случая,, не царством неизбежного рока, а постоянным откровением всеобщего разума, двигающего людьми и событиями и исправляющего человека и общество путем постепенного развития и усовершенствования к осуществлению того высокого идеала, в котором заключается назначение и цель человечества.

B существе дела самые мнения о значении и цели усовершенствования, несмотря на видимую противоположность, разнятся между собою только в оттенках или во внешнем выражении. B основании всех этих различных мнений лежит одна и та же простая и очевидная мысль. Если назначение человечества состоит в том, чтобы постоянно совершенствоваться и развиваться, то весьма понятно, что совершенство должно признать необходимо окончательной целью стремлений человечества и последним пределом его деятельности. Ho совершенство, как для отдельного человека, так и для целого человечества, состоит в гармоническом всестороннем развитии его способностей и сил и в полном удовлетворении всем законным его потребностям, данным ему природой и развитым образованностью. Другими словами, истинное призвание человечества заключается в непрерывном стремлении к счастью, к блаженству, к развитию своего благосостояния в физическом, материальном, умственном и нравственном отношениях. Повторяем еще раз: мысль о счастии, как последней цели стремлений человечества, есть мысль, признаваемая всеми одинаково, но только понимаемая и высказываемая различно. Эта мысль у поэтов и философов выражается нередко в поэтических образах или в отвлеченных формулах, но в существе своем она остается всегда единой и неизменной. Даже последователи аскетизма, жертвующего живой природой человека во имя безжизненной абстракции, исповедуют ту же самую идею, с тем только различием, чтО, отказывая человеку в одном счастии, обещают ему счастие другого рода. Ho аскетическое учение, которое без сомнения имело некогда историческое значение и принесло в свое время значительную пользу, в настоящую минуту исчезает с каждым днем пред распространяющимся светом образованности. Благодаря необыкновенным успехам промышленности и новым более разумным взглядам на человека и общество, мы смотрим теперь на счастие, как на удел, доступный человечеству и на земле. He допускать этою значило бы итти наперекор природе и существу человека. Человек приходит на землю с известными потребностями, без удовлетворения которых он He может существовать, с известными желаниями, от достижения которых он ожидает для себя удовольствий и наслаждений. Если он не внимает призыву своих нужд, если он оставляет их без

удовлетворения, он терпит лишения, чувствует недостаток, одним словом, страдает; но страдание так противно природе человека, что самые тяжкие труды, самые чрезвычайные усилия кажутся ему ничтожными и легкими, как скоро посредством их он надеется уменьшить тяжесть своей доли и увеличить массу, своих наслаждений. Природа, которая устроила все разумно и предусмотрительно, вложив в организм человека настоятельные потребности и стремления, не хотела, чтобы эти потребности и стремления оставались без удовлетворения, не хотела обречь человека иа вечную и незаслуженную муку. Поэтому она рассыпала везде щедрой рукой обильные дары, служащие человеку средством для достижения его целей и дала в то же время самому человеку возможность и силу воспользоваться этими средствами. Посредством своего труда и при содействии сил природы, человек возвышает мало-помалу степень своего благосостояния, сбрасывает с себя оковы нищеты и страдания и устраняет те препятствия, которые он встречает на пути к развитию своего благоденствия. B этом постоянном стремлении человечества к счастию и к уничтожению тех преград, которые полагают противодействие этому стремлению, заключается настоящий источник всего прекрасного, благородного и высокого, являющегося в жизни и деятельности человека, истшшая причина происхождения обществ и всех успехов общественной жизни и единственная исходная точка всякого философского воззрения иа исторические события.

Ho признавая таким образом, что жизнь и история человечества есть не что иное, как ряд постепенных успехов и усовершенствований, принимая счастие за настоящую цель и окончательный результат человеческой деятельности, нелепо было бы отвергать в то же время возможность достижения ©той цели и думать, что счастие на земле должно оставаться навсегда недоступным человеку. B подобном взгляде легко обнаружить недостаток логики и последовательности. Осуждать человечество на вечное стремление к усовершенствованию, когда цель этого стремления—совершенство, для него недоступна и недостижима,—есть верх неразумия.

Как скоро мы принимаем две предшествующие аксиомы—постоянство успехов и развития человечества и существование в человеке врожденного стремления к благоденствию, мы должны припять в то же время, как неизбежный, логический результат, вытекающий прямо из этих двух посылок, полную возможность постепенного достижения с течением времени того идеала, того совершенства, которое составляет цель всей нашей деятельности. Другой Вопрос: в чем именно должно состоять этО совершенство и до какой степени различные идеалы счастия и блаженства могут быть сообразны с природой и свойствами человека, могут быть осуществимы на земле? Тут можно допустить вполне возможность и законность споров, недоумений, разногласий; тут могут иметь [место] различные догадки, различные гипотезы, более или менее удовлетворительные й правдоподобные, смотря по тому, более или менее они согласуются с существом человека, с законами природы и с указаниями истории и действительности. Мы можем думать (и иные, основываясь на аналогии между человеком и физической природой, действительно так думают), что человеку суждено рано или поздно достигнуть того идеального состояния, того безусловного, безграничного совершенства, за которым уже не остается никакого предмета желаний, никакой дальнейшей цели стремлений, тдк что с достижением этой цели род человеческий, лишившись той побудительной причины, которою обусловливались его развитие и деятельность, должеи неминуемо перестать развиваться, а следовательно, и жить и, вступив таким образом в новую фазу своей деятельности, в период постепенного и постоянного падения, стремиться к уничтожению и смерти, точно так же как прежде он стремился к усовершенствованию и жизни. Или напротив, не признавая в аналогии достаточного мерила истины, отвергая первую мысль, как несообразную с началами здравого смысла, и допуская гипотезу бессмертия человеческого рода, мы можем предполагать, что развитие человечества должно быть бесконечно, что всякий новый успех его должен заключать в себе источник и побудительную причину для дальнейших успехов, и что совершенство для человека может быть только относительное, условное, состоящее в уничтожении всех тех причин, которые заставляют его вместо развития мирного, естественного, любовного, покупать каждый шаг внеред, каждую победу над препятствиями ценой страшной борьбы, ценой страданий, унижения и мук. Ho во всяком случае, примем ли мы ту или другую гипотезу, мы должны неизбежно для того, чтобы не отступиться OT исходной точки обоих этих мнений, признать необходимость и, следовательно, возможность уничтожения тех болезней общества, которые, основываясь не на природе вещей, а на недостатках общественной организации, полагают противодействие природному влечению человека к твердому упрочению своего благоденствия, порождая, как первое и ближайшее последствие, нищету, а за ней и все другие бедствия, терзающие человечество; всеобщую, страшную борьбу интересов и мнений, физический, умственный и нравственный упадок целых классов общества, коснеющих в невежестве, разврате и унижении. Требования пользы и требования правды, интересы каждого отдельного лица и интересы целого общества соединяются тут воедино для того, чтобы укрепить в нашем сознании мысль о необходимости преобразовать порядок вещей, основаиный на противоестественном дуализме начал, в существе своем единых и тождественных. Религия, философия и история приводят нас в этом случае к одному и тому же результату. Первая предписывает нам веровать, что воля божия осуществится рано или поздно на земле, точно так же как она осуществляется на небе. Вторая говорит нам, что все разумное должно быть действительным, что противоречие между разумом и бытием не можег существовать постоянно, ио должно постепенно исчезать и изглаживаться, как и всякое явление неразумное, призрачное, не имеющее в себе внутреннего оправдания. История показывает нам, как вследствие безостановочных, хотя и медленных успехов, человечество приближается более и более к достижению этого результата, выдаваемого многими за произвольную и неосуществимую утопию, как разрушая мало-помалу преграды, встречаемые на этом пути, оно уже успело пройти половину дороги, победив уже множество враждебных начал и подготовив решительными мерами скорое падение и смерть остальных. Ограничиваясь даже одной чисто экономической сферой и принимая в соображение только материальное благоденствие рабочих классов, необходимое условие всякого другого усовершенствования, умственного и нравственного, мы видим из истории, как постепенно рабство древнего мира, уничтожавшее в человеке все условия его человеческого достоинства, сменилось феодальным устройством, основанным на отношениях вассальных; как это в свою очередь уступило место системе монополий и корпораций, где безопасность и благосостояние производителей являлись следствием не права, а привилегии и милости; как, наконец, свобода промышленности и труда, основное начало нынешнего устройства экономических отношений, предоставив производи* тельным классам полный и неограниченный произвол в их деятельности, освободив их от прежних притеснений и тягостного гнета, породила в то же время неравную борьбу между производительными силами и, предоставив слабых в жертву сильнейшим, положила зародыш новой феодальной аристократии, осиованной на неограниченном владычестве капитала над трудом. Еще один шаг—и цель будет достигнута. Неограниченная свобода промышленности, или—что то же, безусловное господство анархии и произвола, падет рано или поздно, точно так же как пали и все другие неразумные, несправедливые учреждения, произведенные силою исторической необходимости и ею же уничтоженные; и организация труда, основанная не Ha состоянии, а на единстве и солидарности интересов, водворит со временем мир и гармонию там, где мы видим теперь только непримиримую борьбу и глубокий разлад всех основных стихий общественной деятельности. Организация груда решительно и безусловно необходима для удовлетворения самым настоятельным потребностям современного человечества, а все безусловно необходимое не может быть невозможным. Мы не имеем притом никакой причины сомневаться в этой возможности и находим, напротив, самый сильный повод к устранению всех этих co- МНений в нынешНем настроении общественного сознания и в тех блистательных подвигах, которые производит теперь промышленная деятельность человека под влиянием постепенного разделения труда, распространения машин, улучшения способов производства, развития кредитной системы и других экономических усовершенствований, несмотря па Toi что все эти усовершенствования, прилагаемые нами к испорченной и неустроенной среде, далеко не могут производить всех тех результатов, какими бы они могли сопровождаться при условиях более благоприятных и при устройстве более разумном.

Таким образом, вера в усовершенствование человечества, мысль о блажаістве, как окончательной цели человеческой деятельности, и, наконец, уверенность в необходимости и возможности изгнать из общественного устройства все то, что полагает преграду к достижению этой цели,—вот в чем заключаются наиболее существенные убеждения нашего поколения и нашего времени.

Теория Мальтуса приводит, как мы уже видели, к результатам совершенно уничтожающим все эти убеждения. Приняв ее, мы должны отречься навсегда от всякой надежды на постепенное усовершенствование общественной жизни и на исцеление тех язв, от которых страдают современные общества. Пауперизм со всеми его страшными последствиями является после этого не результатом дурной экономической организации, а явлением естественным, необходимым, имеющим свой источішк в законе народонаселения, в законе самой природы. Этот неутешительный взгляд на общество и на его судьбу составляет самую характеристическую черту Мальтусова учения и вытекает из него, как логический, совершенно необходимый результат. Мы уже старались показать, что этому-то именно результату обязана эта теория и тем необыкновенным восторгом, с которым встретили ее одни, и той непримиримой ненавистью, с которой преследовали ее другие. Нам остается только доказать, что сам Мальтус вполне понимал практическое значение своего учения, и что он не только не отвергал указанных нами результатов, но напротив, как будто построил свою теорию единственно с той целью, чтобы оправдать и доказать неразумность этого мрачного, фаталистического воззрения на постоянное борение с нищетой и страданием, как на вечный необходимый удел человека на земле.

B предисловии ко второму изданию своей книги1 Мальтус сознается сам, что его теория одолжена своим происхождением одному из памфлетов Годвина, направленному против тех злоупотреблений, к которым подает повод сосредоточеігае огромных богатств в руках небольшого числа лиц;—и прибавляет к этому, что он развил свое начало народонаселения преимуще- ственноІ с тем, чтобы оценить посредством его различные взгляды на усовершимость человека и общества, обращавшие на себя в то время всеобщее внимание. Самое сочинение свое Мальтус начинает следующими, вполне объемлющими все дело словами:

«Если бы мы захотели», говорит он: «предвидеть будущие успехи общества, мы бы должны были естественно рассмотреть прежде всего два вопроса:

1) Какие причины препятствовали до сих пор усовершенствованию дюдей или увеличению их счастия?

2) До какой степени можно надеяться Ha возможность отстранить совершенно или даже только отчасти действие этих причин, препятствующих успехам человечества?

Подобное исследование составило бы труд слишком обширный, который отдельным человеком не мог бы быть выполнен успешно. Цель этого «Оггыта» состоит главным образом в том, чтобы рассмотреть влияние одной великой причины, тесно связанной с природою человека, действовавшей постоянно и могущественно со времени самого происхождения обществ, и несмотря на то до сих пор еще мало оцененной темй людьми, к кругу занятий которых она относилась. Правда, явления, доказывающие действие этой причины, весьма часто были ука·- зываемьв и приводимы в известность; но никто еще не усмотрел естественной и необходимой связи, существующей между этой причиной и некоторыми замечательными ее последствиями, хотя к числу этих последствий должно, по всей вероятности, отнести пороки, несчастие и то слишком неравное распределение благ природы, которые желали во все времена исправить люди просвещенные и благонамеренные»[12] [13].

Это начало чрезвычайно замечательно по той добросовестной откровенности, с которой Мальтус указал на важный вопрос, составляющий настоящий предмет его исследований и возбужденных ими споров и скрытый под скромным названием теории народонаселения. Современные по следователи Мальтуса не всегда подражают в этом отаошении своему учителю и редко ставят действительный вопрос так открыто и прямо. Выписанные нами слова показывают ясно побуждения Мальтуса, цель его теории и практические результаты, к которым опа должна необходимо привести. B них выражается та главная задушевная мысль Мальтуса, которая преследовала его постоянно и которою проникнуто все его сочинение с начала до конца. Читая эту книгу, чувствуешь на каждом шагу присутствие этой основной идеи, к оправданию которой клонятся постоянно все выводы и рассуждения. Объясняя в первой главе своего сочинения настоящие отношения, существующие между развитием народонаселения и развитием средств пропитания, Мальтус повторяет несколько раз с особенной силой и явным направлением укоренить в уме читателя сознание этого пункта, самого важного и существенного,—что нищета и все страдания человечества должны быть рассматриваемы, как существенный результат постоянного размножения народонаселения и, следовательно, как явление, основанное на законах самой природы1, на требованиях горестной, но крайней необходимости [14] [15]. Рассмотрев в подробности влияние этого закона на судьбу рІзличных народов, древних и новых, и доказав бесчисленным множеством фактов, что везде и всегда нищета и порок являлись единственным средством для уравновешения народонаселения с средствами пропитания, Мальтус от прошедшего и настоящего переходит к будущему и посвящает несколько глав опровержению мысли о бесконечной усовершимости человека и полемике против социальных и политических учений Валласа, Кондорсета, Годвина, Овена и других писателей, принимавших эту мысль за исходную точку своих теорий. Основываясь на своей теории народонаселения, Мальтус старается доказать, что всякая надежда на постепенное уничтожение причин, препятствующих благоденствию человеческих обществ, есть не болес, как пеобыч- Ная и нелепая утопия и что «при самом лучшем устройстве общественных отношений, люди никогда не перестанут ощущать недостатка в средствах пропитания. Напрасно продукты земли будут умножаться с каждым годом; народонаселение станет размножаться в еще быстрейшей прогрессии и всегда будет необходимо, чтобы излишек его уничтожался постоянным или периодическим действием нравственного принуждения, порока и нищеты»1. Вооружаясь против утопистов, Мальтус противопоставляет им два главных доказательств, и оба они вытекают прямо из выведенной им теории народонаселения. Первый довод Мальтуса состоит в том, что не во власти человека уничтожить действие такой причины, которая основана на неизбежном законе прироДы. Человек может отвратить только такие несчастия, которые проистекают от него самого, от худой организации, данной им той среде, в которой он живет и действует* Ho к несчастию, по мнению Мальтуса, только весьма Немногие из человеческих бедствий принадлежат к этой категории. «Самая важная ошибка Годвина», говорит он, «проникающая все его сочинение, состоит в том, что он приписывает человеческим учреждениям все бедствия, терзающие общество. Политическое устройство и законы, определяющие права собственности, кажутся ему источниками всех зол и всех преступлений. Если бы этот взгляд был основателен, мы бы могли еще не отчаиваться совершенно в возможности изгнать зло из обитаемого нами мира; а разум был бы тогда действительно тем орудием, посредством которого можно бы было надеяться произвести эту благодетельную реформу. Ho на самом деле несчастия, приписываемые человеческим учреждениям, несмотря на действительность некоторых из них, могут быть названы легкими и поверхностными в сравнении с теми, которые имеют свой источник в законах природы и в страстях людей»[16] [17]. Приняв такое начало, Мальтус естественно имел полное право назвать в другом месте своего сочинения [18] учение об усовершимости человека и общества—ие более, не менее как нелепым парадоксом, едва заслуживающим опровержения. Другое доказательство его против утопистов, также основанное на теории народонаселения, развиваемое им с особенной подробностью и любовью, имеет по словам его «ту выгоду, что оно не только постоянно и; однообразно цодтверждается опытом всех времен! и мест, но и что кроме того, оно так ясно в теоретическом отношении, что на него невозможно придумать никакого ответа, сколько-нибудь похожего на истину, и что, следовательно, это доказательство уничтожает даже всякий предлог для предпринятая какой-нибудь новой попытки к Осуществлению противоположных идей»[19]. «Это решительное доказательство», как говорит сам Мальтус, «основывается на неизбежной нищете, к которой должна привести в течение самого непродолжительного времени всякая экономическая система, основанная на справедливом раздаянии благ. Это—необходимый результат влечения, свойственного человеческому роду размножаться быстрее, чем средства пропитания» 1, влечения, которое, по мнению Мальтуса, должно еще более усилиться при усовершенствованном общественном устройстве2. B других главах, посвященных преимуществеіпіо указанию тех улучшений, которые могут быть сделаны в судьбе низших классов общества, Мальтус выражается между прочим следующим образом: «Все старания самых просвещенных правительств, все усилия мудро направляемой промышленности могут сделать только то, что неизбежные препятствия, останавливающие народонаселение, будут действовать ровнее и производить только ту румму зла, которой нельзя избежать; надежда на совершенное отстранение этих препятствий подала бы только повод к напрасным попыткам»3. «Цель моего сочинения состоит не столько в том, чтобы предложить план улучшения судьбы низших классов, сколько в том, чтобы доказать необходимость довольствоваться теми способами улучшения, которые предписаны нам самой природой»4. «Главная и постоянная причина нищеты не зависит вовсе или но крайней мере зависит весьма мало от формы правления или от неравного разделения благ; не во власти богатых доставить бедным занятия и хлеб; и следовательно бедные, по самой природе вещей не имеют никакого права требовать от них того или другого; таковы важные истины, вытекающие из начала народонаселения!»5

Действительно, и мы скажем вместе с Мальтусом: таковы «важные истины, вытекающие из начала народонаселения!» Останется только решить вопрос: можно ли признать истинной такую теорию, которая приводит к таким истинам?

Подобных мест из сочинения Мальтуса можно бы было привести бесчисленное множество. Ho мы ограничимся сделанными выписками!,, в (Наших глазах вполне достаточными н убедительными. Таким образом мы считаем поставленным вне всякого сомнения и спора первый существенный пункт, на который Мы хотели обратить внимание наших читателей: учение Мальтуса, как по существу своему, так и по смыслу, в ко-

1 Malthus, p. 342.

2 Ibid., p. 344, 345.

3 Ibid., p. 466.

* Ibid., p. 575.

* Ibid., p, 577.

тором оно понамается самим Мальтусом и его последователями, приводит к результатам, совершенно уничтожающим все наши верования в постепенное усовершенствование человека и общества, в счастие, как назначение и цель человеческой деятельности и наконец в возможность уничтожения всех зол, порождаемых или развиваемых современным пауперизмом, и составляющих главный источник физического, умственного и нравственного упадка низших классов общества.

Ho этого малоГ Теория Мальтуса противоречит н другой совершенію несомнительной истине, признаваемой в наше время одинаково людьми самых противоположных убеждений, идеалистами и материалистами, консерваторами и прогрессистами, людьми анализа и людьми верования. Одно из самых твердых и общих убеждений нашей эпохи ссть убеждение в непреложной разумности природы, в ее постоянной, непогрешимой верности самой себе, в подчинении всего сущего общим и единым законам, водворяющим гармонию и порядок во всех явлениях мира физического и нравственного. B наше время все убеждены одинаково в том, что природа устроивает все Предусмотрительным образом и что всем управляет не слепой случай, пе бессмысленный рок, а разумная необходимость, приводящая к одной конечной цели все то, что кажется иногда случайным и произвольным. Эта истина глубже всякой другой вкоренена в нашем сознании, и составляет исходный пункт всякого науЧного исследования, всякого познания и всякого верования. Высказанная в первый раз Анаксагором, эта гипО- теза единого разума, управляющего всем миром, принята н развиваема была всеми другими философами, полагавшими ее в основание своих систем. C развитием естественных и исторических наук эта мысль, явившаяся сначала только в виде гипотезы, придуманной, a priori1 является с каждым днем более и более несоМнительной, более и более утверждаемой на точных и верных доказательствах. Чем глубже проникает ум человека в изучение физической природы, и чем внимательнее приводит он в известность явления, принадлежащие к сфере человеческой деятельности, тем более [20] [21] он убеждается в глубокой разумности, последовательности и единстве природы и всел ее законов. Ty же самую истину выражает и религия, когда предписывает Нам верить в существование провидения, создавшего мир H управляющего им непрерывно по своим премудрым и благим целям.

Теория Мальтуса наносит глубокий и неотразимый удар этой основной истине и вместе всему зданию науки, на ней утвержденному. Приняв раз эту теорию, мы уже не можем сохранить за природой ее принадлежностей разумности, предусмотрительности и единства. Мы должны напротив сознаться в том[22], что она нй осталась верна самой себе и, вступив в противоречие с своими собственными законами, навлекла на себя справедливый упрек в беспечности! и жестокости i. B самом деле из начала Мальтуса вытекает тог результат, что природа разом! и в рдно время поставила два закона, прямо друг другу противоположные и по самому существу своему находящиеся неминуемо в постоянной борьбе. C одной стороны она дала человеку неограниченную способность производить себе подобных, и обратив это удовлетворение естественной потребности в одНо Из высших для него Наслаждений, тем самым сделала чрезмерное размножение людей постоянным уделом человека Ha земле. Ho с другой стороны та же самая природа, так безумно щедро, так расточительно рассыпавшая всюду элементы и зародыши жизни, оказалась безмерно и жестоко бережливой, как скоро дело коснулось до средств пропитания, до пищи и места, необходимых для поддержания бытия в каждом существе? Она дает человеку возможность родиться и не дает ему возможности житъ; опа влагает в него стремление к военронз- ведению себе подобных и в то же время ие принимает никаких мер для предупреждения тех бедствий, которые могут произойти от этого стремления. Пускай человечество размножается постоянно в прогрессии геометрической, а продукты земли в прогрессии арифметической и пусть все усилия человека сблизить эти две прогрессии останутся тщетными и бесплодными: вот что говорит разумная, предусмотрительная, чуждая противоречий природа; и после этого та же самая природа, устроившая все ко благу и счастию человека, осуждает его Ha вечную нищету, на вечный разврат,—единствеішые средства для предупреждения столкновений между слишком быстрым развитием Народонаселения и более медленным развитием средств пропитания! Чго сказать о таком результате? Очевидно, что Нам необходимо или признать подобную мысль богохульством и поруганием природы, илн же сознаться, отрекшись от всех наших внутренних, коренных убеждений, что мы совершенно Неосновательно присвоили провидению, управляющему миром,—свойства справедливого, благого, мудрого И Могущественного? «Как», говорит по этому случаю один из

современных писателей, «человек один между всеми животными, по завидной над иими привилегии, создан был производителем; Провидение повелело ему владеть землей и образовать семейства, счастие поставлено было для нега в отправлении этой двойной функции труда и любви; этим путем назначено ему было усиливать беспрерывно свою энергию, увеличивать свои средства, развивать свои производительные способности, доставлять простор всем своим симпатиям; и вдруг, в ту самую минуг^, как наступает время осуществить все эти великолепные обещания, провидение, которое никогда не обманывало человека, изменит всем этим обетам. Для того, чтобы узНать счастие, человечество, подобно Сатурну, должно будет пожирать своих детей! Любовь будет действовать слишком быстро; труд слишком медленно! Общественный организм будет так ложно устроен, так плохо придуман, что человек для поддержания своего бытия не будет иметь другого средства, кроме постоянной растраты своей плоти и крови! Ему суждено будет умирать для того, чтобы жить; разве он согласится воздержаться от воспроизведения себе подобных, что во всяком случае есть также погибель и несчастие! Смерть будет единственным исполнителем законов политической экономии, обя- заННым восстановлять равновесие между народонаселением и производительностшо и соразмерять плоды любви с плодами труда, число разумных существ с количеством ценностей? Кто же воспрепятствовал природе, увеличив в нашу пользу плодотворную силу земли, ограничить в то же время пашу способность размножения и посредством своевременного ослабления нашей воспроизводительной силы остановить это страшное и постоянное истребление человеческого рода?

«Приняв этот закон народонаселения, мы должны будем сознаться, что творческая сила природы, в деле создания, впала в безвыходное противоречие; и мы, существа развивающиеся и предусмотрительные, испытываем на себе ответственность-и последствия ее бессилия. Необходимость не могла обойтись без случайности; порядок сохраняется посредством беспорядка; органические существа не наслаждаются, подобію неорганической материи, вечностью движения, и хотя нет никакого противоре- чІия в идее постоянного благосостояния, однако, по необъяснимой слабости нашей природы, это постоянство представляется невозможным. Наши наслаждения невозможны без горя; средством для развития нашего благосостояния является нищета. Bce сознаются в том, что этот контраст должен необходимо разрешиться разумным примирением; но где открытъ, как иайти это примирение, это условие, при котором добро и зло разрешились бы в высшее, синтетическое единство? И что можем мы выдумать вне этого дуализма, страдать или наслаждаться, быть или не бытъ? Счастие и страдание, точно так же как субъект и объект, дух и материя суть два полюса, выше которых нет более синтеза, нет более идеи, потому что без них и сам мир не может существовать. Ho если так, то к чему же нам еще отыскивать разгадку тайны нашего существования? K чему мржет вести Наш труд и какие могут еще сохраняться у нас надежды? Наша судьба это—нищета, наш труд—нищета; наши надежды—нищета! Социализм выполнил до сих пор только половину своей задачи; осыпав проклятиями все экономические учреждения, как причины нищеты, он должен был кроме того произнести проклятие и на самый труд, проповедовать отчаяние и безнадежность. Окончательный результат, к которому должеН привести социализм, это самоубийство. Действи- .тельно, если человечеству суждено всегда развиваться в промышленности, в науке и в искусстве, то человеку суждено также запечатлевать своей кровью каждый из шагов своих на этом поприще; необходимость требует, чтобы над ним тяготела беспрестанно смерть более и более тяжкая, смерть, посредством которой он искупает нежность своих чувств, живость своих симпатий, плодотворность своих трудов, глубину своего энтузиазма, прелесть своих наслаждений; смерть, которая, принимая столько же различных форм, сколько принимает их и самая жизнь, поражает человека в его сердце, в его чувствах, в его разуме и уничтожает его миллион раз. Смерть! Вот последнее слово· науки, вот самый существенный закон природы! Finis est hominis sicat jumenii[23]. Ho если мы были извлечены из нйчтожества единственно для того, чтобы умереть, то спрашивается, в чем же заключалась для нас и для целого мира необходимость выйти из этого ничтожества? После этого творчество, жизнь, необходимость, порядок и человек,—все это является призраком, нелепостью!..»

Таковы страшные результаты, к которым должна необходимо привести теория Мальтуса всякого, кто хочет остаться логически последовательным и верным ее основному началу. Приняв эту теорию, мы встречаемся неизбежно с дилеммой, из которой нет другого исхода, кроме отрицания самой теории или отрицания всего того, что мы привыкли, следуя внушениям сердца и разума, считать истинным, высоким и священным. Это противоречие мальтусова начала с нашими убеждениями о единстве и разумности законов природы составляет самук> слабую сторону этой теории; и этот пункт, понятный и очевидный для всякого, даже лишенного ученого образования человека, кинулся в глаза прежде всех других и был до сих пор главным предметом всех нападок и опровержений. Сам Мальтус и его последователи чувствовали справедливость упреков, сделанных им! в этом отношении, и понимали вполне те вредные последствия, какими могла сопровождаться для теории народонаселения правдивая оценка странного вывода, из нее исходящего. Поэтому, желая в одно и то же время спасти существенные основания этой теории и отвратить от нее упрек в ниспровержении самых основных начал разумного миросозерцания, Мальтус и его ученики в дополнение к настоящему началу народонаселения придумали еще так называемую теорию нравственного принуждения (moral restraint, contrainte morale), о которой и He упоминалось в первом издании сочинения Мальтуса, гдѳ нищета и порок выставляются как единственное средство, употребляемое природой для восстановления равновесия между народонаселением и средствами пропитания. Так как эти средства отличались безнравственностию и жестокостию, и так как ни одно из них не могло быть приписано без богохульства провидению и согласовано с требованиями разума, то Мальтус решился, в сознании бессилия природы, воззвать к свободному произволу человека и предоставить каждому из нас исправлять несовершенство мировых законов посредством благоразумного удержания страстей в известных, пределах. Воздержание от брака до тридцати или сорокалетнего возраста, вообще до того времени, когда человек делается уже вполне способным содержатъ свое семейство.—вот в чем заключалось, по мнению Мальтуса, единственное сообразное с нравственностию и разумом средство для того, чтобы удержать народонаселение o'i' чрезмерного размножения. Эта теория, основанная на началах аскетических, на начале самоумерщвления плоти и противодействия страстям, принята была единогласно всеми экономистами, учениками Смита и Мальтуса. Последователи ее рассуждают обыкновенно таким образом: «человек, говорят они, есть существо, по природе своей двойственное, состоящее из духа и тела. Его животные потребности могут иногда вступать в несогласие и коллизию с высшими потребностями и стремлениями его природы духовной. Ho дух есть н должен быть всегда владыкой всего человеческого существа, обязанным руководить потребностями тела, умерять иХ и даже в случае нужды, совершенно подавлять. B том именно заключается высокое достоинство и превосходство человека над животными, что он в своей деятельности не следует исключительно инстинкту, а подчиняет его влечения высшим и совершеннейшим требованиям своей свободно разумной воли. Поэтому и в том случае, когда инстинкт и ■ потребности животной природы влекут человека к произведению себе подобных, а разум убеждает его между тем в необходимости преодолеть это влечение для предупреждения тех зол, которые неизбежно, по закону самой природы, должны последовать за его удовлетворением, человек может и должен, посредством присущего ему произвола, отвергнуть путь, указываемый ему природой телесной, и, последовав внушениям разума, воздержаться от удовлетворения физической потребности, обещающего ему за небольшое наслаждение в настоящем бездну зол и несчастий в будущем. Это-то воздержание, состоящее из подчинения грубых наклонностей тела благороднейшим потребностям духа, и есть то, что называется нравственным принуждением. Посредством нравственного принуждения человек может сам, собственною иредусмотрительностию, которая имеет свой источник в его разуме и воле, отвратить страишые последствия неизбежной коллизии между двумя противоположными законами природы и, воздерживаясь от брака, от рождения себе подобных, предупредить тем самым чрезмерное размножение народонаселения, не соответствующее средствам пропитания. Из трех средств, ведущих к этой цели, нищета и разврат являются несообразными с достоинством человека, с разумностию природы. Одно нравственное принуждение, возможное только для человека и основывающееся на превосходстве его духа перед потребностями тела, общими ему со всеми животными, удовлетворяет всем существенным условиям, от которых зависит наше благоденствие и Нравственное достоинство. Таким образом ясНо обнаруживается несправедливость упреков, делаемых по этому случаю природе, упреков в несправедливой и жестокой беспечности, в недостатке предусмотрительности и последовательности. Природа вложила, правда, в человека стремление размножаться быстрее, нежели средства пропитания; но она дала ему) в ,1TO же время и разум, силой которого это стремле- Ние, в том случае, когда оно оказывается вредным или опасным, может быть умеряемо, приостановляемо и даже совершенно подавляемо. Таким образом исчезают все противоречия, И человек, опираясь на свою свободіюразумную волю, восста- новляет гармонию и равновесие между противоположными законами, приходящими между собой в столкновение».

Так рассуждают Мальтус и его последователи, и нет ничего легче;, как обнаружить всю слабость их доводов, всю неразумность и непрактичность того средства, которое они предлагают для примирения повелительных требований нашего разума с нелепыми и неестественными результатами их теории народонаселения. Во-первых, теория нравственного принуждения, даже и в том случае, когда бы нравственное принуждение можио было действительно признать удовлетворительным средством для уравновешения народонаселения; с средствами пропитания, нисколько бы не выполняла своей задачи и не достигла свосй цели; очевидно, что вместо уничтожения противоречия, допущенного Мальтусом между двумя законами природы, она только перемещает это противоречие, переводит его в другую теснейшую сферу, в сферу человеческой деятельности. Очевидно, ЧТО B основании этой новой теории лежит также противоречие между требованиями разума и требованиями инстинкта, между потребностями духовной и влечениями чувственной природы человека. Над законами природы остается тяготеющим попрежнему упрек в неразумии, непоследовательности, непредусмотрительности и жестокости. Природа влагает в человека сильную, настоятельную, требующую себе удовлетворения потребность и потом, отказывая ему в средствах удовлетворять этой потребности и заставляя его бороться с ней и преодолевать ее, обрекает его тем самым на вечные лишения, на страдания и несчастия. Где же тут последовательность? Человеку предоставляется выбор: повиноваться внушениям своей природы или исполнять требования общества; но если он решится предаться влечению любви, то его ожидают неминуемо нищета и страдания; если же он согласится подчинить свою деятельность советам холодного рассудка и благоразумия, то он обрекает себя тем самым на тягостное лишение—и следовательно опять не избегает страдания. И в том и в другом случае несчастне является для него неизбежным уделом, предписываемым ему самой природой. Понятію, что этим средством не только не восстанавливается, но напротив, еще более нарушается то равновесие, которое должно существовать между различными элементами человеческого организма, а известно, между тем, что всякий правильный и живой организм должен необходимо находить средства равновесия в самом себе и не нуждаться для прекращения анархии своих элементов во виешинх мерах предупреждения или принуждения. Таким образом мысль о единстве и непогрешимой мудрости природы очевидно потрясается измененной теорией Мальтуса, точно так же как и первоначальной. Bce различие между ними состоит только в том, что в первой противоречие обнаруживается недостатком равновесия между воспроизводительной силой человека и производительной силой природы физической; во второй это противоречие является присущим самой натуре человека, в которой два противоположные элемента, духовный и телесный, осуждаются на вечный разлад, на беспрерывную борьбу. Самое это противоречие между требованиями разума и влечениями инстинкта, составляющее основное начало этой теории,—есть ли в самом деле такой факт, действительность которого может быть признана и допущена? He походит ли больше этот взгляд на безжизненную, лишенную всякого практического значения абстракцию, чем на живое пониманье натуры и свойства человека? Подобное воззрение на отношения между духовной и телесной природой человека, как начала взаимнопротивоположные и враждебные, как остаток средневекового дуализма, не может без сомнения быть допущен в современной науке, умеющей уже, благодаря успехам человеческого ума, отделять условное от безусловного, случайное от необходимого, временное от вечиого, и понимающей, что силой исторического развития могут быть отторгнуты друг ог друга и поставлены в неприязненные отношения такие начала, которые по существу своему едины и которым рано или поздно суждено достигнуть этого единства и в действительности, т. e. возвратиться в свое нормальное, естественное состояние. Что человек и его деятельность представляются в настоящую минуту не более как бесконечный ряд разногласий и противоречий, повидимому непримиримых и безвыходных, в этом нет никакого сомнения и спора; но этим еще далеко не решен весь вопрос и остается еще рассмотреть: следует ли видеть в этих противоречиях произведение самой природы и, следовательно, явление необходимое и вечное, или произведение человека, и следовательно явление, которое легко может быть временным, призрачным и условным? C одной стороны, рассматривая внимательно вое эти противоречия, терзающие современное человечество, легко убедиться, что каждое из них имеет свою причину и свой источиик B том или другом препятствии, поставленном самим человеком гармоническому развитию своих сил и способностей; но что поставлено и произведено самим человеком, то легко может быть им же устранено и уничтожено. C другой стороны, нельзя также Пе сознаться, если только не отступать от указаний здравого смысла, науки и истории, что закон аномалии не может быть законом природы, что раздвоение и борьба есть не более как один из моментов исторического развития, приводящий всегда рано или поздно к единству и примирению, что наконец безусловный и вечный разлад между различными элементами н силами, входящими в состав человеческого организма, не может быть постоянным уделом человека и нормальным его состоянием.

сообразным с законами его естества. Всякий организм, а следовательно и организм человека, в существе своем един и целен; различные потребности, ему присущие, от влияния внешних причин могут, конечно, прийти в столкновение и борьбу; но эта борьба, как явление, обусловленное случайными причинами, есть сама в свою очередь не более, как явление случай- ное,—и по законам природы, одинаковым как для человека, так и для прочих существ, нормальное состояние каждого организма заключается· в гармоническом развитии всех его сил, в равномерном удовлетворении всем его потребностям, не допускающем никакого пожертвования одной силой или потреб- Постию в пользу другой. Поэтому в настоящем случае Необходимо признать, что теория нравственного принуждения не имеет для себя Никакого разумного основания и опирается на начале совершенно ложном, на противоестественном предположении вечной борьбы между двумя элементами, от природы своей находящимися в согласии и гармонии. Если сама природа вселила в организм человека потребность физической любвИ| и физического воспроизведения себе подобных, TO понятно, что удовлетворение подобной естественной потребности не может быть никак неразумным и незаконным. Bce то, что дано природой, в высшей степени разумно, и потому разум не Может порицать, останавливать или подавлять удовлетворения действительным нуждам, вытекающим из естественных свойств человека; иначе разум вступил бы в противоречие с самим собой, оказался бы сам в высшей степени неразумным. Повторяем впрочем опять: этим объяснением нормальныхотношений между различными силами человеческого организма мы вовсе He думаем отрицать действительности глубокого разлада, встречающегося нынче беспрерывно между требованиями разума и влечениями инстинкта, разлада, обусловленного влиянием исторического развития и внешних обстоятельств. Под влиянием этих неблагоприятных причин, мы нередко находим в настоящую минуту нарушение общего закона равновесия и гармонии; то разум человека, отторгаясь от единства с действительной жизнию и теряя свой объективный характер, создает в себе самом посредством самого крайнего отвлечения целый мир пустых призраков, из которых он потом силится вывести практи- ческиіе правила для своей деятельности, и применением этих правил изуродовать и исказить свою живую и цельную натуру; то, напротив, физические потребности человека, подавленные и приостановленные в своем естественном развитии внешними преградами, восстают с энергией против этого противодействия, преодолевают его и, купив право самоудовлетворения ценой страшной борьбы, выходят из границ, назначенных им самой природой и, развиваясь в ущерб прочим потребностям и силам, доходят до самых неумеренных крайностей, противных природе и осуждаемых разумом. Ho ни в том, ии в другом случае мы He имеем права обвинять природу за то искажение первобытной гармонии, которое есть дело самого человека; подобное обвинение было бы богохульством, потому, что в природе устроено все разумно. Точно так же и в том случае, когда требования рассудка вступают в борьбу с влечением .человека к любви н наслаждению, мы должны смотреть на такое состояние, как на преходящее и неразумное нарушение общего закона природы, которая без сомнения создала людей—людьми не для тогог чтобы они сделались евнухами.

Нет никакой нужды доказывать, что теория нравственного принуждения содержит в de6e прямое и открытое противоречие с основными началами религии и с общепринятыми понятиями нравственными. Ею осуждаются и преследуются уже не порочные и безнравственные наклонности и наслаждения, а самое законное удовлетворение самой законной потребности. Практические советы Мальтуса и его последователей клонятся прямо к постепенному уничтожению брака, союза, который рассматривался всегда как учреждение по преимуществу нравственное и вполне сообразное с предписаниями религии. Совершенно очевидно также, что в основании этой теории лежит самая возмутительная, жестокая несправедливость. Удовольствия брачной жизни, единственные удовольствия, доступные Кынче несчастным жертвам пауперизма и монополий, делаются теперь в свою очередь предметом монополии, привилегией богатых. B практическом отношении ничтожность этой теории еще очевид- йее и разительнее. Последователи Мальтуса как будто забывают, что при настоящих условиях общественного устройства семейная жизнь, составляя единственную и последнюю цель всех надежд, стремлений и усилий работника-продетария, составляет вместе с тем главное побудительное начало, заставляющее его грудиться и сносить безропотно все лишения, составляет также и единственную узду, удерживающую его в пределах повиновения закону и уважения к собственности. Только твердость и святость семейных уз представляют в настоящую минуту прочное ручательство за ненарушимость общественного порядка и за неприкосновенность имущественных прав каждого из членов общества; а потому противодействовать образованию семейств и осуждать пролетариев на безбрачие значит уничтожать тем самым главное условие, необходимое для сохранения спокойствия и мира в современных обществах. Непрактичность средства, предложенного Мальтусом для уравновешения воспроизводительной силы человека и производительной силы земли, обнаруживается еще и в том, что приложение этого средства предполагает невозможное низвращение нормальных периодов человеческого развития и противоречит обыкновенному ходу вещей, основанному на непреложных законах природы. Брак, по теории Мальтуса, остается доступным только для людей, достигших уже определенного возраста, именно того возраста, когда страсти уже 'затихают, ослабевают и теряют свою прежнюю энергию. Ho само собой разумеется, что все возможные усилия последователей Мальтуса не в состоянии будут изменить в этом отношении того порядка, в котором совершается развитие человеческого организма, и придать юности свойства старческого бессилия, а старости—юношеский жар и страстную пылкость молодых лет. Наконец, надо заметить также, что Мальтус и его последователи, предписывая средство, предполагающее необыкновенное и также ненормальное развитие нравственной силы в человеке, тем самым ставят себя в противоречие с историей и действительностью. B прошедшем влияние этого начала нравственного принуждения на развитие народонаселения было весьма незначительно и почти ничтожно, что доказывается между прочим совершенно убедительным образом в сочинении самого Мальтуса, собравшего множество фактов в подтверждение той мысли, что во всех обществах древнего и нового мира только пороками, войной, болезнями и нищетой установлялась соразмерность между народонаселением и средствами пропитания. B настоящем начало нравственного воздержания должно бы было составлять руководительное начало деятельности преимущественно для низших классов общества, всего более страдающих ог чрезмерной плодовитости; но известно, Между тем, что в обществах Западной Европы нравственный упадок низших классов достиг в настоящую минуту до самых крайних пределов. При той глубокой, почти животной безнравственности, до которой дошли теперь европейские пролетарии вследствие пагубного влияния экономических учреждений, основанных на совместном действии начал конкуренции и монополии, может ли человек благоразумный и добросовестный сколько-нибудь рассчитывать на возможность подчинения их деятельности требованиям расчетливого и предусмотрительного рассудка? может ли он ожидать с Hx стороны того героизма самопожертвования и воздержания, который требуется от них последователями Мальтуса? Есть ли далее какая-нибудь возможность надеяться, чтобы несчастный, задавленный горем и бедностию пролетарий, для оправдания идей Мальтуса, согласился принести в жертву последнее наслаждение, которого не успели еще у него отнять притеснения капиталистов и нерациональное устройство экономических отношений? Стоит только посмотреть внимательнее вокруг себя и ^ознакомиться хотя поверхностно с результатами статистических исследований для того, чтобы убедиться в совершенной неосуществимости всех подобных ожиданий. Bo всех европейских государствах низшие слои общества представляют несравненно быстрейшее размножение народонаселения, Нежели высшие, и самый лучший пример этого представляет несчастная Ирландия, где по мере увеличения нищеты увеличивается постоянно и число ее жертв. B таком факте пет ничего странного и необъяснимого: чем более подавляется в человеке вследствие Нищеты его человеческое достоинство, тем менее становится он способным к предусмотрительности и обдуманности; понятно, что ротребность физической любви, при совершенном отсутствии средств для удовлетворения всем прочим потребностям, должна достигнуть необходимо чудовищных размеров и развиться с особенной энергией и силой. Поэтому-то отличительная черта ирландцев и всех других несчастных, страдающих от бедности, заключается в самом холодном и жестоком равнодушии как к своей судьбе, так и к судьбе своего потомства и в самой крайней беспечности, заставляющей бедных, подобно животным, размножаться с неимоверной, изумительной быстротой. По той же самой причине мы находим в истории, что высшие классы общества, всего менее нуждающиеся в нравственном принуждении, всего более подчинялись влиянию этого начала, отличались всегда особенной предусмотрительностию и осторожностию в деле заключения браков и распространения своих родов и никогда не предавались свободно влечению своих инстинктов Из опасения потерять свое общественное положение и уменьшить сумму своих наслаждений. Об этом замечательном факте мы скажем подробнее в другом месте, когда дело дойдет до мнения Сисмонди, построившего на основании этого явления особую теорию народонаселения; здесь мы упоминаем о нем только вскользь, для того чтобы показать всю несостоятельность и Непрактичность теории Мальтуса и его последователен, которые так сильно восстают против всяких утопий и непрактических взглядов и которые между тем сами придумали самую неосуществимую утопию, явно противоречащую всем началам здравого смысла, всем опытам истории и всем явлениям современной действительности.

Надо впрочем заметить, что сам Мальтус He заблуждался нисколько насчет действительного значения предложенного им средства и вовсе не разделял а этом! отношении обманчивых надежд своих последователей. Мы уже видели, что в первом· издании его книги, в числе прочих препятствий, останавливающих развитие народонаселения, вовсе и не упоминалось о нравственном принуждении. Мальтус причислил его к этой категории только при втором издании своего «Опыта», как будто нехотя и единственно для того, чтобы сделать уступку требованиям общественного мнения, громко и с негодованием восстававшего против возмутительности учения, не находившего никаких других средств для исцеления зла, кроме нищеш и разврата. Ho развивая и доказывая свою теорию нравственного принуждения, Мальтус поступал кажется не совсем добросовестно и шел повидимому наперекор своим настоящим убеждениям. По крайней мере в его сочинении можно найти много таких мест, в которых проглядывает иногда худо скрываемая недоверчивость к действительности нравственного принуждения для предупреждения зол, вытекающих из закона народонаселения. B одном месте он говорит: «страсть человека имеет характер силы и общности, и можно предполагать с достовер- ностию, что если бы она ослабела, она бы сделалась недостаточной. Бедствия, ею порождаемые, составляют необходимый результат этой общности и этой энергии. Bce заставляет нас думать, что творец имел целью населить землю; но кажется, что этой цели He иначе можно достигнуть, как сделавши народонаселение способным размножаться быстрее средств пропитания. И если, несмотря на найденный нами закоп размножения, люди распространились не слишком быстро по лицу земли, то очевидно, что эту способность размножения нельзя призиать несоразмерной с ее целию. Потребность в средствах пропитания была бы не довольно настоятельна и не сообщила бы достаточного развития человеческим способностям, если бы стремление народонаселения к быстрому, чрезмерному размножеігаю не усиливало бы энергии и силы этой потребности»[24]. Из этих слов видно, что сам Мальтус понимал невозможность положить пределы страсти человека, побуждающей его к распространению своего рода на земле, не ослабив через эго его производительной силы и не поколебав в то же время самых существенных оснований нынешнего общественного порядка. B другом месте сомнения Мальтуса высказываются еще яснее: «общество, устроенное по самому великолепному плану, какой только можно себе вообразить», говорит он: «движимое всеобщей благосклон- ностию, а не эгоизмом или личным интересом, общество, в котором все порочные наклонности всех его граждан будут исправлены разумом, а не силой, подвергнется весьма скорой порче вследствие неизбежных законов природы и вовсе не вследствие первобытного несовершенства человека или каких- либо недостатков человеческих учреждений; превратится в общество, подобное нынешнему, разовьет также противуполож- ность между классом работников и классом капиталистов и будет иметь главным движением, точно так же как и нынче, эгоизм и личный интерес»[25].

Очевидно, что если начало нравственного принуждения даже при таком идеальном состоянии общества, в котором «порочные наклонности граждан исправляются разумом», ие может предохранить общество от упадка и гниения, то еще легче можно ожидать благих последствий от этого Начала при нынешнем, далеком от идеала, начертанного Мальтусом, порядке вещей. Как мало вообще надеялся Мальтус на действительность своего средства, видно из того, что он поставил с самого начала Основным правилом для своей ученой деятельности «не при- енавать справедливым никакого мнения о будущем усовершенствовании общества, если оно не оправдывается опытом прошедшего», потом провозгласил прямо,_ что «начало нравственного принуждения действовало всегда весьма слабо в прошедшие времена». Из этого сближения двух мест ясно видно, что теория нравственного принуждения со стороны Малыуса была не более, как невольной уступкой, сделанной иМ в пользу всеобщего убеждения в справедливости и разумности законов природы, но что в сущности вне нищеты и разврата он ие находил никакого другого средства для удержания народонаселения в должных пределах.

B чем бы ни состояли впрочем личные убеждения самого Мальтуса, дело в том, что его теория нравственного принуждения не может ни в каком случае выдержать строгой критики и представляется совершенно ложной как в теоретическом, так и в практическом отношениях. Таким образом последователям Мальтуса предстоял новый труд; на них лежала обязанность придумать новое средство для уничтожения противоречия, существовавшего между теорией народонаселения и присущей уму человека мыслию о единстве и разумности законов природы. Так как нравственное принуждение оказалось несоответствующим этой цели, то они естественно должны были перейти мало-помалу к принуждению физическому и на нем основать Свои надежды относительно противодействия чрезмерному размножению народонаселения. Эта новая теория не замедлила действительно явиться и лритом явилась в формах самых чудовищных и отвратительных. Один из учеников Мальтуса, Маркус, издал в Лондоне сочинение, в котором предложил для предупреждения излишнего народонаселения подвергать новорожденных асфикции, производимой по особому способу, не сопряженному с болью (painless extinction). Другой ученик его, Вейигольд, советник регентства в Саксонском королевстве, в своем сочинении, изданном! в Галле _в 1827 году, предложил для той же самой цели средство, употребляемое в Италии для снабжения ее певцами и в Турции—для снабжения гаремов верными и безопасными хранителями добродетели женщин. Подобные мнения не требуют без сомнения никакого опровержения. Ответственность за такие нелепости не может падать, конечно, Ea самого Мальтуса, который никогда не предлагал ничего подобного; но нельзя однако не сознаться, что Мальтус He дошел до таких результатов единственно потому, что не решился вывести с логической последовательностию всех последствий из своего начала. Обыкновенно говорят, что самая несомненная истина, если она доведена до крайности, должна привести к самым нелепым результатам. Мы полагаем совершенно наоборот, что действительно истинное начало должно остаться истинным Й в самых крайних своих последствиях, и что только для начал ложных или односторонних подобный логический вывод последствий может Оказаться вредным и невыгодным. Если поэтому теория физического принуждения есть не более, как логический, неизбежный результат теории народонаселения, то мы имеем полное право, восходя от последствия к причине, смотреть и на самую теорию народонаселения, как на теорию ложную и нелепую[26].

Итак вот второй существенный пункт, извлеченный' нами из критики последствий теории Мальтуса и поставленный теперь, сколько нам кажется, вне всякого сомнения и спора. Теория Мальтуса приводит необходимо к таким результатам, которые находятся в прямом и открытом противоречии как с философской мыслию о единстве и разумности законов природы, так и с религиозным верованием в благость и мудрость провидения, управляющего миром. Bce средства, предполагаемые для устранения этого противоречия, проявляются ли они в виде нравственного или в виде физического принуждения, оказываются одинаково нелепыми и недостаточными для достижения своей цели.

Таким образом, критический обзор различных положений, вытекающих логически из теории Мальтуса, привел нас к двум важным результатам, внушающим сильные предубеждения против справедливости основного начала этой теории и уничтожающим заранее всякую надежду на возможность признать это начало рациональным и йстинным. Эти два результата достаточно характеризуют практическое значение мальтусовой теории и содержат в себе достаточное доказательство той мысли, которую мы преимущественно старались теперь доказать, мысли о несообразности начала народонаселения, принимаемого последователями Мальтуса, с самыми непреложными аксиомами науки и с самыми заветными верованиями нашей эпохи. Мы имеем поэтому полное право остановиться на двух выведенных нами пунктах и избавить себя от тяжкого труда перечислять, а читателей наших от неприятной обязанности выслушивать все нелепости, к которым должно необходимо привести логическое развитие последствий из начала, положенного Мальтусом в основание его системы. B заключение, для того чтобы поставить читателей в возможность произнести окончательный суд над практической стороной разбираемого нами учения, мы прибавим только, что Мальтус, оставаясь верным своему началу и лишив на основании этого начала бедные классы общества единственных наслаждений, ими сохранеішых—иаслаждений брака’ и семейной жизни, лишил их в то же время и на основании той же идеи1, последнего средства для облегчения их участи, доставляемого по крайней мере некоторым из них в современных обществах. Мы говорим здесь о тех мерах, которые принимаются везде правительствами и частными лицами для противодействия некоторым наиболее несправедливым последствиям настоящей экономической организации и которые, не касаясь нисколько причин и источника зла, уменьшают однако, по мере возможности губительное влияние этого зла на жизнь, здоровье и судьбу несчастных жертв пауперизма. Благотворительность, как общественная, так и частная, нашла себе самых жестоких и непримиримых врагов в Мальтусе и его последователях, которые не усомнились произнести самое решительное осуждение, самые грозные проклятия на этот способ проявления любви к блИжнему, казавшийся им еще более преступным, нежели самое холодное равнодушие к участи страдающих и больных членов общества. He выходя из того понятия, что всякое безвозмездное подаяние, делаемое бедному, внушает ему ложные ожидания насчет возможности найти, даже при недостатке труда, содержание для себя и для своего семейства, и теМ самым способствует деятельным образом излишнему размножению народонаселения,—Мальтус вывел из этого то заключение, что действия общественного призрения и частноЙ филантропии должно необходимо уменьшить, ограничить и даже, если можно, совершенно уничтожить. Правительства, которые, по мнению Мальтуса, не имели уже никакой возможности выполнить свое настоящее назначение, т. e. заботиться о принятии мер для пресечения зла уничтожением его причин, так как эти цричины, по началам теории народонаселения, находились не во власти человека, а основывались на законе самой природы, правительства должны были отказаться даже от обязанности противодействовать последствиям зла, должны были уничтожить у себя все или почти все благотворительные учреждения и довести, следовательно, до самых крайних последствий приложение любимой идеи экономистов, идеи абсолютного невмешательства и невозмутимого квиетизма. Единственное средство, которое, по мнению Мальтуса, может употребить благоразумное правительство для уменьшения нищеты и для улучшения судьбы бедных классов, состоит в том, чтобы торжественно отвергнуты мнимое право бедного требовать себе вспоможения, приступить к постепенному уничтожению всех учреждений, основанных на признании этого права и, наконец, для предупреждения всяких ложных ожиданий на содействие общества, издать закон, в котором объявить формально, что права получать пособия от благотворительных заведений будут лишены все дети от браков, заключенных по прошествии года со времени издания этого закона, и все дети незаконные, рожденные по прошествии двух лет, считая с этого времени. «Подобный закон будет заключать в себе», говорит Мальтус, «ясное, точное и понятное для воех предостережение, смысл которого не возбудит пи B KOM ни малейших сомнений... Этот закон не 'нарушит ничьих прав, не принесет никому вреда (I!) и следовательно никто не будет иметь права на него жаловаться... Прежде нежели можно будет предпринять какие-либо значительные изменения в существующей ньгнче системе общественного призрения, мы обязаны, следуя внушениям справедливости и чести, объявить ничтожность мнимого права бедных на получение вспоможений от общества». Переходя от правительства к частным лицам, Мальтус предложил и последним столь же благонамеренные и благоразумные советы, вполне сообразные с Ьбщим духом его учения. Вооружаясь всеми силами против того деятельного выражения любви к ближнему, которое предписывалось в продолжение стольких веков и нрав- ственностию и религией, он старался доказать богатым, что, помогая своим меньшим братьям и удовлетворяя таким образом одной из благороднейших потребностей своей природы, они приносят обществу более вреда, нежели пользы, и совершают поступок не похвальный, а преступный. Бедным Мальтус старался внушить, что они обязаны воздерживаться от заключения браков и от удовлетворения своих законных потребностей, сносить безропотно свою тягостную участь и не питать бесплодных надежд на возможность ее улучшения и, наконец, верить, вопреки здравому смыслу и положительным законам, установляющим во всех государствах ограйичения частной собственности и благотворительные учреждения разного рода, что каждый имеет полное право делать из своего имущества такое употребление, какое ему заблагорассудится и что общество не имеет никакой обязанности доставлять вспоможение тем из своих членов, которые по причинам, независящим от их воли, лишились возможности содержать себя и доставлять содержание своему семейству. Bce эти нелепые и бесчеловечные советы высказаны были Мальтусом в совершенно соответствующих им выражениях, глубоко поражающих своей возмутительно холодной жестокостию. Для примера приведем два места, которые в этом отношении пользуются особенной извесгностшо и которые даже сам Мальтус счел за нужное исключить из последнего издания своей книги. Дело идет о том, что бедный не имеет никакого права требовать для себя вспоможение от общества, и что общество имеет полное право отказать ему в этих вспоможениях, хотя бы даже бедный мог доказать совершенно ясно, что это вспоможение решительно необходимо для спасения его жизни и что притом его бедность не может быть нисколько приписана его вине. Вот как высказывает Мальтус эту человеколюбивую мысль:

«Тот кто родится па свет в обществе уже достаточно населенном, если он не может получить средств пропитания OT своих родителей, от которых он вправе их требовать, и если общество не нуждается в его труде, не имеет ни малейшего права требовать для себя хотя бы самую ничтожную часть средств пропитания и на самом деле он может быть назван лишним в этом мире. Ha великом пиршестве природы для него нет места. Природа предписывает ему удалиться и не замедлит исполнить свое собственное предписание, если ему не удасгся возбудить в свою пользу жалость пирующих. Если они встанут и дадут ему место, немедленно явятся новые посетители и потребуют той же милости. Как скоро распространится слуХ о том, что каждому приходящему даются подаяния, зала немед- * ленно наполнится множеством людей, требующих подаяния и для себя. Порядок и гармония праздника будут нарушены; обилие, царствовавшее прежде, заменится недостатком; счастье пирующих будет уничтожено видом нищеты и унижения, который будет представляться со всех сторон залы и надоедающими жалобами тех, которые, ничего не получив, будут объявлять свое справедливое негодование на ложные ожидания, им внушенные. Пирующие слишком поздно узнают, что они сделали дурно, уклонившись от исполнения строгих законов, предписанных великой виновницей праздника против допущения на пиршество излишних гостей, потому что она, желая чтобы все ее госш наслаждались изобилием и сознавая невозможность напи- тать неограниченное число людей, запретила из человеколюбия допускать к окруженному уже со всех сторон столу новых посетителей».

«Когда сама природа принимает на себя обязанность управлять всем и наказывать виновных, всякое помышление о возможности отнять скипетр из ее рук является признаком самого смешного тщеславия. Итак пусть этот человек (т. e. бедный, которому общество не доставляет возможности добывать хлеб свой посредством труда) подвергнется тому наказанию, на которое осудила его за его бедность сама природа. Надо доказать ему, что законы природы, которые суть в то же время и законы Божьи, осудили на страдание его и его семейство·, что он не имеет никакого права иа самую малейшую часть общей пищи и что, если он и его семейство избавляется от голодной смерти, то этим они обязаны единственно милосердию какого-нибудь великодушного благотворителя»х.

K этнм жестоким[27] [28] и бесчеловечным словам, кажется, нечего прибавить. Читая их, можно подумать, что они написаны человеком в высшей степени холодным и зачерствелым, в котором деятельность рассудка убила совершенно действие сердца и чувство. A между тем их писал человек, который по свидетельству всех близко его знавших, отличался всегда необыкновенным добродушием, мягкостию характера и живой любовью к ближнему. Что подуматв после этого о той теории, которая, приводя к самым нелепым и возмутительным результатам, изменяет и самый характер своих последователей и заставляет их, вопреки природному влечению к добру и любви, вопреки суще- ственному голосу человеколюбия и сострадания, произносить самые строгие приговоры, отличающиеся неслыханной жесто- костиіо и варварским бесчеловечием?

Мы исполнили теперь первую половину нашей задачи. Сличив практические последствия, вытекающие из теории Мальтуса, с самыми несомненными истинами современной науки, с самыми священными верованиями нашей эпохи, мы пришли к тому очевидному заключению, что эта теория явію противоречит всем этим истинам и глубоко колеблет все эти верования; другими словами, мы док'азали положительно посредством этого критического взгляда на результаты мальтусова учения, что основное начало этого учения не может быть ни в каком случае справед- лшым, но должно необходимо оказаться ложным и несообразным с существом вещи. Теперь нам остается только оправдать это заключение и, подвергнув критической оценке уже не результат, а самое основание теории Мальтуса, и раскрыв путем анализа нетвердость и ложносгь этого основания, доказать таким образом, что действительно закон народонаселения, высказанный Мальтусом, не выражает собой того настоящего отношения, которое -существует и должно существовать между развитием народонаселения и развитием производительности.

<< | >>
Источник: Милютин Владимир Алексеевич. Мальтус и его противники: Обзор различных мнений об отношениях производительности к развитию народонаселения. — M.,2010. — 122 с.. 2010

Еще по теме ИСТОРИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ ВОПРОСА O НАРОДОНАСЕЛЕНИИ. МАЛЬТУС. СУДЬБА ЕГО УЧЕНЦЯ:

  1. ИСТОРИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ ВОПРОСА O НАРОДОНАСЕЛЕНИИ. МАЛЬТУС. СУДЬБА ЕГО УЧЕНЦЯ
- Антимонопольное право - Бюджетна система України - Бюджетная система РФ - ВЭД РФ - Господарче право України - Государственное регулирование экономики России - Державне регулювання економіки в Україні - ЗЕД України - Инвестиции - Инновации - Инфляция - Информатика для экономистов - История экономики - История экономических учений - Коммерческая деятельность предприятия - Контроль и ревизия в России - Контроль і ревізія в Україні - Логистика - Макроэкономика - Математические методы в экономике - Международная экономика - Микроэкономика - Мировая экономика - Муніципальне та державне управління в Україні - Налоги и налогообложение - Организация производства - Основы экономики - Отраслевая экономика - Политическая экономия - Региональная экономика России - Стандартизация и управление качеством продукции - Страховая деятельность - Теория управления экономическими системами - Товароведение - Управление инновациями - Философия экономики - Ценообразование - Эконометрика - Экономика и управление народным хозяйством - Экономика отрасли - Экономика предприятий - Экономика природопользования - Экономика регионов - Экономика труда - Экономическая география - Экономическая история - Экономическая статистика - Экономическая теория - Экономический анализ -