§ 4. Соборность русского труда как форма социокультурной само­бытности национальной экономики

Что касается проблемы соборности русского труда, то здесь необхо­димо выделить два аспекта: соборность как святость, возвышенно­

Духовное в труде (собор - храм в центре площади); соборность (от слова «собирать») как многогранность качественных особенностей русского или его народность.

Проблема соборности - суть старая проблема. Еще в 1862 г. народник И. Е. Забелин, высмеивая поверхностное отношение к проблеме народности, народного, писал, что восторжествовало потому, что оно ставило родной и всем ясный образ самостоятельности в народном, исключительно русском смысле. И хотя народное И. Е. Забелин отождествлял с русским, но признавал вместе с тем, что «все мы ищем самостоятельности и

Самобытности, но почти каждый понимает ее по-своему, по существу своих настроений, личных вкусов, стремлений и идеалов».

Русские философы XIX в. выработали понятие «соборность» (Термин Хомякова А. С.), выражающее идею единства во множестве. Православная церковь органично сочетает два принципа: свободу и единство. В отличие от нее католичество выражает идею единства без свободы протестантизм свободу без единства. Только в православии принцип соборности осознается как выс­шая Божественная основа Церкви. В.С. Соловьев считал, что «истинным или положительным всеединством является такое, в котором «единое существует не за счет

133

всех или в ущерб им, а в пользу всех. Ложное, отрицательное, единство подав­ляет или поглощает входящие в него элементы и само оказываете я. таким об­разом, пустотою; истинное единство сохраняет и усиливает все элементы осу­ществляясь в них как полнота бытия». С. Л. Франк позднее разрабатывал по­нятие соборности как «внутреннего органического единства», лежащего в ос­нове всякого человеческого общения, всякого общественного объединения людей.

Возникает вопрос, а есть ли некая объективная народность, характери­зующая русский хозяйственный уклад? И не является ли хозяйственная народ­ность вообще фантомом? В отношении русской системы образования народ­ники усматривали «корневую основу народности» в православии, в церковной книжности, в обучении грамоте по часослову и псалтырю. Но вот о хозяй­ственной народности, о хозяйственной самобытности и неповторимости вряд ли можно судить только по отношению русского человека к православным ценностям. Русская религиозная философия конца XIX - начала XX вв. во многом идеализировала реальную российскую действительность, идеализиро­вала свой народ, считая его, то мессией (Е. Трубецкой, В. Соловьев, В. Роза­нов), то народом-богоносцем (Ф. Достоевский). Объясняя подобное явление, Л. А. Шумихина, на наш взгляд, совершенно справедливо пишет, что «эти рус­ские философы - тот особый интеллектуальный тип мыслителей, которые, са­ми находясь на уровне высочайшей духовности, приходили к нестереотипно­му, новому пониманию смысла жизни и проповедовали новые высшие ценно­сти» [5].

Русский хозяйственный тип сформировался как тип коллективист­ский. В тяжелых климатических условиях невозможно было выжить в одиноч­ку, вся надежда была на взаимопомощь, взаимовыручку.

Поэтому в целом хозяйство организовывалось по семейному типу, народ как одна большая семья, где очень сильны принципы социального ра­венства, распределения, с сильной централизованной властью во главе.

Западная модель - это прежде всего индивидуализм и рациональное отношение к труду. Акцент делается на прагматическое отношение к жизни. «Западная душа более рационализована, упорядочена, организована разумом цивилизации, чем русская душа, которая всегда остается иррациональной, не­организованной» - пишет Н. А. Бердяев.

А у русского народа как раз смысложизненные ценности оставались из века в век во многом исторически традиционными, то есть укорененными: дом, семейное хозяйство, труд. Именно сохранение этих корневых ценностей и дает основание говорить о народности труда и хозяйственного уклада в целом.

Таким образом, первая черта народности русского труда состоит в

традиционализме, в исторически последовательном, традиционно уважи­тельном отношении к труду. И когда император Всероссийский, засучив ру­кава, брался за рубанок или таскал корабельные снасти, он

134

отнюдь не «играл» в демократию, подобно некоторым современным руково­дителям, пересаживающимся из иномарок в отечественные автомобили, а только поступал в духе своих собственных предков, по- народному, то есть абсолютно по-русски. Подобные феномены возможно объяснить отношением к труду как моральному долгу. Совершенно прав О. А. Платонов, когда пишет, что «сознание крестьянина (и не только его одного) пронизывало чувство дол­га. Даже в самые тяжелые исторические эпохи это чувство не было рабским подчинением, и моральным мотивом оставался труд как духовно-нравственное деяние, а не как средство получения материальных благ».

Другой важнейшей чертой народности русского труда является его социальная общность (общинность), коллективистский характер. Коллекти­визм, соборность, общинность - главные ценности русского характера. О кол­лективизме в русском характере писали Н. А. Бердяев, И О Лосский, С. Н. Булгаков, другие русские философы. О большой роли коллективизма в рус­ском сознании говорят и пословицы: «Один в поле не воин», «На миру и смерть красна», «Одна голова хорошо, а две лучше», «Один всеми доблестями не владеет» [8].

С.Ю. Титова пишет: «Так сложилось, что в России существует особое понимание взаимоотношений личности и коллектива. Личность в отрыве от целого у русских не рассматривалась, а служение общественному делу было целью всей жизни. В Европе и Америке акцент всегда делался на индивиду­альность, личностную самоценность. Борьба за индивидуальные права и сво­боду выражения личности пронизывает западноевропейскую историю». По мнению Т. С. Корнеевой, человек сам по себе никогда не был на Руси абсо­лютной ценностью. Так сложилось исторически. Личность - часть целого, кол­лектива, общины. В русском сознании выбиваться из общего ряда - порок. У русских человек в отрыве от общества не рассматривался, а смысл жизни ви­делся в полезности человека для общества. Требование одиночки к обществу ради обретения суверенных прав для себя считалось безнравственным. Психо­логическое подчинение коллективу определялось исторически. Вмешательство высшей власти отвечает психологическим потребностям россиян [10].

В советское время так же успешно внедрялось в сознание народа по­нятие коллективизма как приоритета перед личностью, а интересы общества и Родины ставились выше личных: «Раньше думай о Родине, а Потом о себе» (песня). Эго нисколько не противоречило психологии русского человека. При­меры массовых фанатичных самопожертвований не только в годы войны, но и даже в мирное время, забывание о своих собственных интересах ради интере­сов общества, говорят об этом. Это подтверждает и «Моральный кодекс стро­ителя коммунизма», где главные ценности обозначены как: товарищество и взаимопомощь; осознание и выполнение долга перед обществом; сознательное добровольное

135

подчинение личных интересов интересам общества; равенство и коллективе. Ради чего? Ради Отечества. Именно ради Отечества, а не государства или ка­кой-то политико-экономической элиты (начальника, барина).

Таким образом, выделим главное: смысл жизни русского человека - быть полезным Отечеству, обществу; сознание русского человека направлено против выделения личности, выпячивания «Я». «Я» - «последняя буква в ал­фавите» (поговорка); интересы личности должны быть подчинены интересам общества. Самоограничение на Руси считалось необходимым условием до­стойного существования личности, а гордыня, когда человек ставит себя выше всех, считалась большим грехом. Жертвенность поощрялась и одобрялась об­ществом. Готовность к самопожертвованию ради интересов страны вероятно породила и такое исконно русское качество как необыкновенное терпение.

В. А. Сухомлинский писал: «Речь идет об единстве гражданской от­ветственности за самого себя и за других, за все, что происходит вокруг... Кол­лектив можно вдохновить высокой идеей, благородным трудом только при том условии, если есть эта ответственность». В русской среде индивидуальный труд никогда не составлял основы. Пытаясь подменить понятия «коллектив­ность», «общинность» термином «казармснность», некоторые исследователи (Г. Ковальская, И. Шафаревич) необоснованно распространяют эту «катего­рию» не только на советский труд, но и на весь русский труд. Необоснован­ность подобных суждений становится еще более очевидной, если учесть, что «многие трудовые качества русского человека, и прежде всего его отношение к труду, сложились еще в дохристианский период», когда не было даже госу­дарства как «аппарата принуждения» и социальных классов в древнерусском обществе.

В упомянутой выше «подмене понятий» действительно нарушается не только историзм, но и логика: казарменность есть антипод свободы труда, а не его общинно-коллективистской форме. Поэтому такая игра словами мало что дает для понимания русского труда. О. Платонов отмечает, что «христианство ознаменовало новый этап в развитии труда, внесло в него сильное организую­щее начало, укрепило его духовно-нравственное ядро» и категорически отвер­гает любую форму «казарменности» труда на Руси. Возникает вопрос: если труд русских крестьян и ремесленников не был «казарменным», то был ли он в полном смысле этого слова свободным? Связывая терпение и труд, которые, по русской пословице «все перетрут», выявляя в русском труде трудолюбие (то есть любовь к самому труду) и добросовестность, следует постоянно пом­нить об отношении русского человека к труду как к внутреннему нравствен­ному долгу, как к социальной, то есть общественной обязанности, доброволь­но принятой на себя человеком. Именно эта добровольность как порождение силы русского духа и превращает труд-

136

обязанность в труд-добродетель. Отсюда следует, что труд имел и имеет и русском обществе совершенно особую духовно-нравственную основу: он больше чем хозяйственный процесс; он становится нравственным ригу алом. Обращая на это внимание, О. Платонов правомерно пишет: «Труд в хозяйстве русского человека приобретал характер сложного, многообразного ритуала, особенности которого определялись вплоть до мелочей - как мыть, тереть, су­шить, скоблить, солить грибы, ухаживать за скотом и т.д.». Об этом свиде­тельствует и «Домострой» - исторический памятник XVI в., представляющий собой настоящее пособие по организации труда. Следует отметить существен­ную разницу между отечественным «Домостроем» и аналогичными западно­европейскими письменными памятниками, например, «Капитулярием о поме­стьях» Карла Мартелла.

Но за внешней формой ритуала скрывается духовный процесс, духов­ное делание, которое и выражает суть, глубинный смысл русского труда. Если

в западном обществе работник за редким случаем - автор творения, и лишь его исполнитель, репродукционер, то в русском богатстве работник за редким случаем репродукционер, простой делатель и, как правило, - автор (соавтор) творения. Неслучайно поэтому И. А. Ильин утверждал, что «только люди ре­лигиозно мертвые и художественно опустошенные, люди механического века и бумажно- кабинетные могут думать, что хозяйственный процесс слагается из эгоистического корыстолюбия (жадности) и физического труда... Расцвет и обилие создаются не просто здоровым инстинктом и интересом, но всею ду­шою, при непременном участии духовных побуждений и запросов признанием и вдохновением, чувством ответственности и духовным чутьем, характером и творческим воображением... Итак, хозяйственный процесс есть творческий процесс». Если вспомнить философские Си суждения Д. Локка, Д. Юма, А. Смита и других идеологов мануфактурного капитализма, то становится абсо­лютно очевидной глубокая разница между отношением к труду и пониманием смысла труда у нас и на Западе. Именно это различие и составляет компонент той очевидности, путь к которой («Путь к очевидности») описывал сам И. А. Ильин. Эта очевидная одухотворенность труда и творческое отношение к тру­ду, в котором одухотворенность проявляется, также составляет самостоятель­ную особенность русского труда.

Очень важным признаком именно русского труда является его бессе- ребренность, его особая мотивация. Еще А. В. Чаянов указывая на эту осо­бенность труда русского крестьянина, писал, что главный мотив для него не прибыль, не выгода, не нажива, а удовлетворение естественных потребностей трудовой крестьянской семьи [18].

Можно привести слова Ф. М. Достоевского, который пишет, что для «россиян вопрос о том, ради чего жить, имеет первостепенное значение и яв­ляется более важным, чем вопрос о хлебе насущном [19] и

137

также высказывания Л. Н. Карсавина о том, что «ради идеала русский готов отказаться от всего, пожертвовать всем».

Возражая А. Веберу, рассматривавшему крестьянское хозяйство как априорно товарно-денежное, предпринимательское, А. В. Чаянов указывал, что предпринимательство русского крестьянства совершенно иного рода, оно основано на личном труде, а само крестьянское хозяйство в России - семейное трудовое хозяйство. Как видно, роль труда определяет и специфику организа­ции хозяйственного процесса. И какая бы форма самого хозяйства не склады­валась — артель, монастырь, кооператив, община - везде личный труд был основой хозяйственного процесса, везде хозяин трудился лично (обычай «братчины» как раз и представлял собой совместный труд бок о бок с «тягло­вым людом», с «закупами», «рядовичами» и даже батраками). Склонность к артельности, к «обчине» рассматривается в нашей литературе как одна из ос­нов русской народности, один из устоев народной жизни на Руси. При этом в нашей литературе сложилось довольно упрощенное представление об артель- ности («братчине», «обчине»), как об общинности труда, его коллективистской организованности. Но это лишь часть явления русской трудовой артельности. Важно отметить и содержательную (содержание труда), а не только формаль­ную (общественная форма труда) сторону артельности - целостность труда, его органическое единство, неразрывность. В политической экономии Западной Европы XVII1-XIX вв. много и часто воспевалось разделение труда, его спе­циализация. Традиция эта берет начало с А. Смита, начавшего свой знамени­тый труд «О происхождении и причинах богатства народов» с описания разде­ления труда на английской булавочной мануфактуре. Но если европейские исследователи на все лады восхваляли узкую специализацию и общественное разделение труда, то российские мыслители, наоборот, отстаивали целостное единство, интеграцию и кооперацию труда («теория взаимной помощи» П. А. Кропоткина, концепция «человеческой годности» П. Б. Струве и др.). Наибо­лее полно выразил свои взгляды на этот счет Л. Н. Толстой, для которого раз­деление труда было далеко не бесспорным «благом». «Разделение труда несо­мненно очень выгодно и свойственно людям, но если люди свободны, то оно возможно только до известного предела, - писал Л. Н. Толстой. Разделение труда, при котором мастер делает всю свою жизнь одну сотую предмета или кочегар на заводе работает при 50 градусной температуре, или задыхаясь от вредных газов, - такое разделение труда не выгодно людям потому, что оно, производя ничтожные предметы, губит самый драгоценный предмет - жизнь человеческую. И потому такое разделение труда, как то, которое существует теперь, может существовать только при принуждении» [22].

В самом деле, русская артель отнюдь не группа узко специализиро­ванных работников, совсем не мануфактура в ее классическом западноевро­пейском виде. Русская артель - это коллектив

138

единомышленников, добровольное товарищество полноценных со- работников прекрасно владеющих не только основной специальностью, но и смежными видами специальностей, умеющих из «сырого материала» изготавливали именно «конечный продукт». Будь то артель бочаров или скорняжников, все ее участники изготавливали именно «конечный продукт». И, кстати говоря, в этом артельный труд отличается и от труда в производственном кооперативе. Таким образом, органичная целостность, единство, подлинная содержательная артельность есть также особенность русскою труда. Артельность труда это не просто коллективные торжественные собрания, во время которых съехавшиеся угощались за праздничным столом». Подобные «узкие» трактовки совершенно несостоятельны. Артель, «братчина», «обчина» - понятия одного смыслового ряда, они выражают в русском языке именно целостность труда, единство тружеников, а не отдельные вопросы распределения продукта, управления хозяйством или проведения досуга. Сводить частное к общему, как этой порой делалось в научной литературе, не следует.

Вместе с тем, артельность труда - это признак самого труда, отличаю­щий труд от всякой хозяйственной деятельности (от спекуляции, барышниче­ства, мошенничества, контрабанды и т. п.). В «Очерках русской жизни» Н. В. Шелгунов описывает новые для России конца XIX в, хозяйственные (капита­листические) отношения и новых их представителей-капиталистов. Автор ис­пользует такие синонимы для обозначения и полного раскрытия понятия «ка­питалист» как «чумазый», и «сельский мироед», «живоглот», «кулак», «хищ­ник». И хотя такой «кулак» и «хищник» занимается хозяйством усердно и «от зари до зари» - он тиран, богатей, неправедный. Он - не наш, не русский. При­чина тому шит он сам не трудится, он выше, он управляет, он хозяин, на худой конец приказчик. Русское понятие о новом факте - о капитализме как принци­пиально новой системе организации и эксплуатации труда, - свидетельствует о том, что оно, это «новое» отвергается всем духовно - душевным, морально­нравственным настроением русского человека, оно чуждо ему. И до сих пор, после целого десятилетия «рыночных реформ» наблюдаем феномен удовле­творенности и даже радости со стороны не только люмпенизированной, но и трудящейся части нашего народа, когда «раскулачивают» или «экспроприи­руют» очередного олигарха, потому, это по-русски «нельзя быть богатым та­ким», потому что не трудом создан, сотворен капитал, а «сделан», «сколочен», «наварен». Эмоция, образ и логика в такой постановке вопроса совершенно типично русские, потому что для русского человека «хозяйственный труд име­ет религиозный источник и корень, а также нравственное измерение и значе­ние» [24].

Отсюда следует, что русский труд характеризуется самобытной соци­альностью, некоей социальной особенностью, которая есть

139

одновременно общность труда и как процесса хозяйствования и как образа жизни. В двух своих основных аспектах, с хозяйственной и обыденной точек зрения, труд на Руси всегда был исключительно социальным процессом. И эта социальность проявлялась в чувстве соборности у русских людей. «Вся жизнь крестьянина в общине, - пишет О. Платонов, - обусловливалась чувством со­борности, неразрывной связи с окружающими людьми, непротивопоставления своих интересов интересам окружающих. Члены общины знали друг о друге все. Община неформально осуществляла строжайший социальный контроль, цензуру нравов, от которой невозможно было укрыться». И так далее. В этих суждениях подлинный смысл соборности труда растворяется в социальности труда, в общинности. Однако соборность труда это не столько общинность или просто коллективность - это всеобщность. Понимание и представление о том, что трудиться должны (моральный долг) все, что труд - всеобщий, что ни о какой свободе не трудиться не может быть и речи, напрочь перечеркивает досужие рассуждения о полной или абсолютной, ничем не детерминированной свободе труда в русском обществе. Но свобода труда - это осознанная необхо­димость, добровольно принятое на себя обязательство. Труд - это долг, причем долг моральный, нравственный, соответствующий религиозноправославным основаниям русского миропонимания и мироотношения. А это, как когда-то утверждал А. С. Хомяков, уже есть «целое исповедание веры».

Обычно в литературе выделяется несколько значений соборности, но все они в целом сводятся к известному определению Н. Лосского: «Собор­ность означает сочетание свободы и единства многих людей на основе их об­щей любви к одним и тем же абсолютным ценностям». В такой интерпретации соборности характеристика русского труда также остается крайне размытой. В конце концов, протестанты, католики или мусульмане также «объединены единой любовью к абсолютным ценностям». Однако соборность русского тру­да это не просто подобное единство, подобная приверженность к общим и аб­солютным идеалам, это прежде всего глубокая человеческая любовь к самому труду, а не только к его результатам или тем благам, которые можно благодаря труду получить. Именно любовь к труду как творческой хозяйственной дея­тельности отличает, на наш взгляд, русского артельщика или общинника- крестьянина от труженика любой страны. Корни этого явления еще требуют своего глубокого изучения, а роль православия (религиозного) и общины (мирского) факторов в развитии этого явления - серьезной проработки. Но ис­торически традиционное, исконное трудолюбие (любовь к труду) русского работника - факт непреложный. Без этого трудолюбия не было бы и знамени­того Левши, подковавшего блоху, и, наверное, даже француза Фаберже, став­шего русским и художественно выражавшего красоту именно русской духов­ности.

140

Примеров можно назвать много, но соборность труда как всеобще - любовное отношение к труду исторически характеризовало русских людей. Русский че­ловек трудится и это означает, что он делает добро не потому что преследует какую-то своекорыстную цель, а потому, что он добр, совестлив и не может иначе. Если же дело обстоит иначе, и человек трудиться только ради корыст­ной цели, с расчетом, то в нем мало что осталось от русского, а больше от «го­мункулуса» - своеобразного продукта, развращенного постиндустриализмом. Пьянство или бракоделие - величайшие грехи, были крайне редким явлением в русской деревне вплоть до конца XIX - начала XX вв. Сейчас это кажется по­чти невероятным. Но как могло быть иначе, если русский человек не мог даже и помыслить войти в Храм Божий и оставаться там во грехе. Даже массовая атеизация отнюдь не убила трудовую соборность. Удивительно, но она не из­ничтожила, не убила и духовность русского труда. И хотя появились такие социальные явления как массовое пьянство, лодырничество, иждивенчество, халтура, но в еще больших масштабах, чем прежде проявил себя в 20-30-х гг. трудовой энтузиазм и трудовой героизм «советского человека». Поэтому было бы преждевременно «замыкать» соборность русского труда исключительно на православие. Но и недооценивать эту связь тоже нельзя. Труд и молитва всегда сопутствовали русскому человеку и в трудовых лагерях и в свободной артели, и на «стройках века», и на сельской страде.

Но, конечно, не только молитва сопутствовала русскому труду и опре­деляла его характер. Огромным было значение природной среды.

Неслучайно еще В. О. Ключевский свой «Курс русской истории» начинал с рассуждений об особенностях русской природы и ее влиянии на развитие русского характера. И В. О. Ключевский (и в этом с ним были соли­дарны И. Т. Посошков, Н. К. Михайловский, Н. Ф. Даниэльсон, П. А. Сорокин и др.) искренне полагал, что русская душа широка и глубока, как широкие и полноводные русские реки. Эта метафора часто встречается, особенно у русских историков. Если лес или горы служили только падежным убежищем для древних русских людей, то реки были большим, чем среда оби­тания, они выражали всю тягу русского человека к воле, к просторам, к свобо­де, вольнице, а русская душа вбирала, впитывала в себя именно эти ощущения и настроения, воплощала именно эту даль до горизонта, будила в человеке стремление двигаться дальше... Река воспитывала дух предприимчивости, привычку к совместному артельному действию, «заставляла размышлять и изловчаться... приучала чувствовать себя членом общества, общаться с чужи­ми людьми, наблюдать их нрав и интересы... знать обхождение» [27].

Как впитывание энергии, поступающей к человеку от природы, от об­щения с природной средой рассматривал труд русского крестьянина и С. А. Подолинский, весьма интересный, но почти забытый современниками экономист.

Он, в частности, писал, что «человек,

141

занимающийся исключительно охотой или рыбной ловлей, не трудится», так как труд не только потребляет, но преобразует и увеличивает энергию, кото­рую человек получает от природы.

Таким образом, синтез двух основных факторов - православной веры и великой русской природы - дает нам подлинную, истинную картину русского труда крестьян и артельщиков. Именно поэтому сельский работник и называ­ется на Руси крестьянином (христианином). Это сегодня, предавая забвению рассматриваемых взаимосвязь труда, природы и веры, мы называем крестьян «фермерами» или «аграрниками».

Следует отметить, что русский человек формировался в условиях принудительного труда, что не могло не сказаться на его отношении к труду, как к труду на кого-то. Это результат долгого господства крепостного права, а в советский период также обязательной трудовой повинности. Это сформиро­вало отношение к труду, как к работе не на себя, а также незаинтересован­ность в результатах своего труда. И не приходится удивляться, что только рус­ский этнос из более чем ста этносов, населяющих Россию, подвергается сте­реотипным обвинениям в лености, нерадивости, бесталанности. Справедливо отмечая, что никто не внедряет в общественное сознание мифы о грузинской, армянской, татарской, казахской или литовской лености, Л . М. Марцева, например, полагает, что такие обвинения со стороны различных российских реформаторов имеют основание, поскольку усилия последних наталкиваются на трудовое равнодушие, отсутствие энтузиазма. Думается, не в трудовом рав­нодушии или же отсутствии энтузиазма суть дела. В сегодняшних условиях труд вовсе не является гарантией нормальной жизни в материальном плане, фактически не оплачивается, а вместе с тем навязываются ценности западной «красивой» жизни, проповедуется жизнь для удовольствия, в роскоши, осо­бенно средствами массовой информации. Это ведет к преобладанию в созна­нии необходимости получения нетрудовых доходов. Отсюда сильная крими­нализация общества. И уже не труд - основа жизни и благосостояния, а любые средства для обогащения. Деньги начинают подменять истинные ценности. Реформы ради реформ, ради «перетряски» на новый лад и за счет, в ущерб самому работнику его кровным интересам не могут вызывать доверия и по д- держки таким горе - реформаторам. Это как раз опровергает, на наш взгляд, положение о том, что на уровне «социальной генетики русские знают и по м­нят, что мир тварный, составляющий внешнюю жизнь, внешнее обустройство человека в жизни» и что поэтому «социально-экономическое реформаторство не способно сконцентрировать всю волю и творческую энергию народа на за­дачах устроения некоего Царства Божьего на земле».

В отличие от западных традиций труд в русском сознании - это преж­де всего духовное совершенствование, а в условиях

142

принудительности творческий труд вообще большая ценность. Именно о ду­ховном, творческом характере труда писали русские философы.

С точки зрения религиозной труд для обогащения не только не поощ­рялся, но даже осуждался, осуждалось стяжательство, накопительство и т. п. Труд в православном понимании - это духовный труд, духовное совершен­ствование во спасение души. Благодаря именно христианским философам- экономистам в нашей стране сформировался такой подход к хозяйствованию, в основе которого лежало требование отказаться от исключительно рациона­листического толкования и содержался призыв переосмыслить экономические, хозяйственные проблемы с точки зрения ценности человеческой личности, поставить в хозяйственной деятельности на первое место мотив веры.

Такой подход рассматривает экономику как часть науки о человеке, как реализацию деятельного, творческого отношения к миру и исходит из по­ложения о наследовании социальных и духовных явлений, определяющих тип хозяйствования. Главными ценностями были социальное равенство, честная бедность, справедливость, нестяжательство; накопительство осуждалось.

Е. Н. Трубецкой надеялся на нравственное совершенствование чело­века, на его духовность, полагая, что по мере насыщения благами, удовлетво­рения своих естественных потребностей человек перестает «жить, чтобы есть» и он будет «есть ровно столько, чтобы жить».

Особо следует остановиться на учении о труде и хозяйствовании С.Н. Булгакова, который хозяйственный труд трактовал, как «культурное творчество человека» и считал, что хозяйство, экономика направлены не толь­ко на создание материальных благ, поскольку «хозяйство есть процесс столь же материальный, сколько и духовный». Он вкладывает в понятие «труд» «ду­ховное делание, творчество». «Хозяйство, то есть трудовая защита и расшире­ние жизни, трудовое творчество жизни, есть общий удел человечества, хозяй­ственное, то есть трудовое отношение к миру есть первоначальное и самое общее его самоопределение».

Г. С. Сковорода рассматривает труд с точки зрения счастья человека и смысла его жизни. Он видит в основе способа жизни человека «сродный труд» как действительно человеческий способ самоутверждения личности. Главное реализовать эту «сродность к определенному виду труда в общей системе тру­довой деятельности общества. Смысл бытия человека заключается в том, что­бы найти себя в груде. Труд по призванию является источником и основой человеческого счастья. Труд принудительный или для обогащения причина всего неразумного, извращенного в человеческой жизни.

Труд - прежде всего совершенствование духовное. Если труд не при­знается как нравственная ценность, то возникает стремление к другой, крими­нальной форме обогащения.

143

И не в понимании тварности мира проблема. Проблема в том, чтобы люди, трудовой народ восприняли и осознали суть реформы как свой кровный интерес, как нечто «новое», которое не только не противоречат «старому», «преданьям старины глубокой», традициям и обычаям, но, наоборот, укрепля­ет, одухотворяет и оживляет их в новых условиях. Об этом в контексте ны­нешних рыночных конвульсий нашего хозяйства даже не приходится и рас­суждать.

Подобный спор между «западниками» и русофилами, «почвенниками» давно и хорошо изучен историками, философами и экономистами. Даже П. Н. Милюков, весьма далекий от славянофильства, признавал, что развитие нашей кустарной промышленно происходит вне связи с уровнем экономического строя - феодализма или капитализма, и объяснял живучесть и определенную эффективность кустарной русской промышленности не только общей слабо­стью и отсталостью России, но и ее особыми природными и климатическими условиями. В свою очередь русский экономист и социал-демократ Н.И. Зибер, также не имевший ничего общего со славянофильством и народничеством, прекрасно понимал «особость» русского хозяйственного развития и писал, что «никто или почти никто из экономистов даже не подозревал, что теория ко­операции в обширном смысле слова является теорией самого общества, что она представляет остеологию общественной науки, кадры, в которых должно быть размещено все остальное содержание последней».

Если рассматривать сельскохозяйственную кооперацию как некую альтернативу общине или артельности, то можно, конечно, рассуждать о ее экономических преимуществах или даже недостатках по сравнению с другими формами организации труда. Но в любом случае и кооперация, и артельность, и общинность выступают исконно русскими формами трудовой соборно, со­циальная материализация которой посредством внесения в хозяйственный процесс возвышенно-духовного начала, обусловливала и самобытность, осо­бенности этих форм трудовой самодеятельности русских людей.

Эта черта характера своими корнями уходит в общинное прошлое народа. Вопросы собственности, отношения к земле, общинности играют здесь не последнюю роль. Патриархальный коллективизм и демократазм общины, присущие ей уравнительность и понятие социальной справедливости - порож­дение существующего экономического уклада в частности, но имеют и общую сходную основу - человеческую солидарность, на которой основана социаль­ность, как таковая. Заменяя уравнительность пропорциональностью, вряд ли стоило вообще отказываться от общины, общинности как русского хозяй­ственного принципа.

Н. Я. Данилевский пишет, что «этимологическое сходство слов «об­щина» и «общинный» в переводе с французского со словом

144

«социализм» приводит к смещению понятий... При этом забывается, главным образом, что наша община хороша или дурна по своим экономическим и дру­гим последствиям есть историческое право, точно всякая другая священная и неприкосновенная форма собственности, как и всякая другая, как сама частная собственность... Это-та здравость общественно-экономического строя России и составляет причину, по которой мы можем надеяться на высокое обществен­но-экономическое славянского культурно-исторического типа.

Когда отечественные исследователи русской общины (Г. В. Плеханов, В. И. Ленин и др.) рассматривали общину как средневековый полуфеодаль­ный, полупатриархальный пережиток, они напрочь «забывали» о духе брат­ства, бескорыстия, добра, правды, великодушия, присутствовавшем в русской общине и артели. Они критиковали социальные формы соборности русского труда по сугубо экономическим критериям: производительность, выгода, рен­табельность, прибыль. Но, как говорится: Богу - богово, а Кесарю - кесарево. Всякому - свой срок; оказалось, что и социалистические колхозы без «раскри­тикованной» общинности построить было невозможно, а со временем и колхо­зы оказались нерентабельными и невыгодными. Сделали снова ставку на фер­мерство (вполне просматривается параллель между 1906-1910 гг. и 1985-1990 гг.).

Обратимся к вопросам организации производства. Очевидно, что ор­ганизация труда, его мотивация, общественные его формы — это лишь часть более общей проблемы организации производства. Представляется, когда оте­чественные критики общинности и коллективизма возлагали ответственность за социально-экономическую отсталость страны на общинно­коллективистскую, соборную природу русского труда, они путали «божий дар с яичницей» (выражение В. И. Ленина).

Если обратиться к официальному отчету Землеустроительных комис­сий, то читаем: «Чтобы соблюсти принцип равноправия, община разделила земли на несколько зон: земли богатые, средние, и родственные и бедные. Каждый двор получил равную часть в каждой и из этих зон. Отсюда началось бесконечное дробление земли, доведенное до абсурда». То, что мелочное дробление несочетаемо с экономической эффективностью - факт, но причем тут совершенно обоснованный принцип социальной справедливости в распр е- делении земли - главного средства производства? И что, собственно говоря, предложила власть: при царе - частную земельную собственность (П. А. Столыпин), при Советской власти - огосударствление земли.

В первом случае крестьянин оказался физически и психологически несостоятельным самолично хозяйствовать, поскольку он исторически привык работать общинно, артельно, а новая «западная» культура индивидуального труда в условиях рискованного земледелия, сурового климата и огромных тер­риторий (удаленность от рынков сбыта и

145

источников сырья) привела к глубокой социальной дифференциации и русской деревне. Во втором случае рухнула вся традиционно русская мотивация кре­стьянского труда и понадобился труд принудительный, трудовые армии и тру­довые мобилизации. История опять-таки убеждает, что вольные эксперименты с историческим опытом и крайние экзистенции в экономической политике - вещь крайне опасная.

В официальных отчетах Землеустроительных комиссий начала XX в. можно вычитать и много о зарастании земли сорняками, об уничтожении вся­кой частной инициативы, о круговой поруке в крестьянской общине и т. п. Конечно, многие из этих «экономических недостатков» имели место, но разве причиной их были только «узость обрабатываемых участков» или «общие по­рядки» для выпаса скота или сенокоса? Естественно, что следует учитывать и отношение внешней среды: конкурентов, помещиков, купечества, промыш­ленников. Особо следует отметить отношение властей, которые вообще мало чем поддерживали общину, хотя и видели в ней социальную опору монархии в деревне. Справедливо замечание о том, что для С. Ю. Витте крестьянский во­прос вообще на протяжении всего срока пребывания у власти оставался на периферии, был вопросом второстепенным, а все усилия реформатора в этом направлении ограничились знаменитой исторической запиской царю в виде вопросника. Таким образом, следует сделать два вывода: во-первых, о недопу­стимости подмены вопроса о характере сущности и содержании русского тру­да вопросом об общей организации производства и сбыта; а во-вторых, о со­вершенно неблагоприятной политической и хозяйственной атмосфере, в кото­рой оказались на рубеже XIX-XX вв. не только крестьянская община, но и ре­месленная артель, и кооператив, и российское земство. Причин тому много. Если одни русские правители (Петр I, Екатерина П) поддерживали общины и артели, то другие (Анна Иоанновна, Павел I) относились к русской трудовой соборности враждебно и пытались бороться с ней. Немаловажную роль сыгра­ла в разрушении русской трудовой соборности и отечественная интеллиген­ция, по поводу чего много было сказано в «Вехах». Но именно в «Вехах» от­мечалась и та «глубочайшая пропасть», которая разделяет интеллигенцию и народ. Указывалось, что народное мировоззрение и духовный уклад опреде­ляются христианской верой: «Как бы ни было далеко здесь расстояние между идеалом и действительностью, как бы ни был темен, непросвещен народ наш, но идеал его - Христос и Его учение, а норма - христианское подвижничество» [39]. Артель и община в нашей стране как никакая другая организационно­правовая форма соответствовали такому христианскому подвижничеству в хозяйстве. И не артельность или общинность были причиной нашей хозяй­ственной отсталости от западных государств, а скорее постоянные нападки на них, механическое копирование в российской практике западноевропейских

146

форм организации труда, отказ от соборности, ставка на чуждый русскому человеку хозяйственный индивидуализм, превращение работника «в винтик хозяйственной машины». Невозможно идти своей дорогой, постоянно свора­чивая на перекрестках: получается заколдованный круг. Сегодня, когда наше общество пытается выйти на столбовую дорогу экономического прогресса, идея трудовой соборности представляется крайне актуальной. Возвращение к собственной духовности, хозяйственной самобытности, трудовой артельности и общинности является главным условием, которое способно разорвать пороч­ный круг, тупиковость нашего хозяйственного движения и перемести его в режим конструктивного развития. В этом отношении соборность русского труда предстает и в таком качестве как сохранение исторического опыта рус­ского хозяйственного уклада, собирание и русское использование народных традиций, обычаев, технологий в созидательном труде, в который вкладывает­ся душа человека. При этом душа вкладывается в такой труд, который создает прежде всего вечные ценности, а не сиюминутные удобства, направлен на со­хранение и приумножение красоты, а не на формирование обычной комфорт­ности. Именно такой труд создает неповторимое «духовное хозяйство», как выражался С. Н. Булгаков. Труд как соборное явление есть синтез тияйства и духовности, «есть условие всякой человеческой деятельности одинаково фи­лософствования Канта и пахоты земледельца». Софийность труда есть лишь условие его соборности, поскольку человеческое творчество - в знании, в хо­зяйстве, в культуре, в искусстве софийно».

Формирование у современного поколения не просто прагматически- рационального, а осмысленно-духовного отношения к самому труду как твор­честву и его предмету как предмету творчества является ни чем иным как освящением труда, пониманием труда как возвышенной социальной потребно­сти человека, а через возвышение данной потребности до уровня соборности труда и как духовного акта, как хозяйственного творчества. «В русском ребен­ке, - писал И. А. Ильин, - должна проявиться склонность к добровольному, творческому труду и из этой склонности он снижен почувствовать и осмыс­лить Россию как бесконечное и едва початое трудовое поприще. Тогда в нем пробудится живой интерес к русскому национальному хозяйству, воля к рус­скому национальному богатству как источнику духовной независимости и ду­ховного расцвета русского народа. Пробудить в нем все это - значит заложить в нем неновы духовной почвенности и хозяйственного патриотизма».

А именно в этом и заключается глубинный смысл соборности русско­го труда.

И не случайно поэтому С. Н. Булгаков рассматривал труд как всеоб­щую хозяйственную категорию. «Мир как хозяйство, - писал он, - это мир как объект труда, а поскольку и как продукт труда. Печать

147

хозяйства кладется именно трудом, в этом права трудовая теория ценности, права политическая экономия, которая верно чувствуем универсальное, кос­мическое значение труда, хотя и не умеет его как следует выразить и до конца осмыслить... Признак хозяйства - трудовое воспроизведение или завоевание жизненных благ, материальных или духовных, в противоположность даровому их получению». И хотя сам С. Н. Булгаков полагал, что «труд как человече­ское творчество не содержит метафизически ничего нового», тем не менее, рассматривая проблему софийности труда, он фактически сам опровергал по­добные выводы и поднимался до понимания труда как софийно-соборного духовного акта.

Отношение к труду как возвышенно-духовному акту в сфере хозяй­ства совершенно не соответствует интерпретации творческого труда в духе «бунта твари против Творца». И, как нам представляется, именно в этом своем возвышенно-духовном и соборно-творческом устремлении русский труд принципиально отличается от труда английского ремесленника-пуританина или немецкого протестанга-грюндера XIII века», а тем более от труда совре­менных промышленных работников в индустриально-развитых странах.

Итак, труд в России - больше чем труд; это самобытный образ жизни, способ самовыражения национального духа. И чем более забитой, обыденной, не свободной и безысходной за всю русскую историю становилась жизнь рус­ского человека, тем больше менялось содержание русского труда. В труде рус­ский человек пытался выразить и воплотить все то, что не мог иметь в жизни: свои мечты, идеалы, чаяния и надежды. Русский труд есть не просто экзистен­ция концентрированного русского духа, не просто воля к совершенному, не просто строительство Храма Божьего на земле. Русский труд представляет собой общенародное, общенациональное, всерусское волеустремление к идеа­лу, а тем самым это - не индивидуальный акт, подобный акту любви или веры, а соборный, общенародный, национальный акт духовного делания посред­ством хозяйства, через хозяйство и в хозяйстве. И смысл, суть, стержень тако­го трудового духовного делания в хозяйстве, через хозяйство, посредством хозяйства заключен в обустройстве земли русской, ее процветании и благо­денствии. Именно соборным трудом как общенародным и национальным ак­том русский народ в лице каждого русского человека достигает уровня рус­ской гражданственности, государственности и суверенности.

Современный экономический кризис есть кризис, требующий глубо­кого, сосредоточенного раздумья, самокритики и осмысления. Главной, с нашей точки зрения, причиной этого кризиса стала девальвация труда как высшей самоценности в общественном сознании (падение престижа рабочих профессий, массовые и безнаказанные задержки зарплаты, рост безработицы и т. п.) и подмена трудовых

148

идеалов на уровне экономической политики идеалами чистогана, наживы, прибыли. Это ложные для нашей страны идеалы. Необходимо вернуться к идеалам труда (фудовой доблести, трудовой морали, трудовой культуры) и возродить традиционно русское уважительное отношение к фуду, к человеку труда, к духу труда как духу творчества и созидания земли русской для нас самих и будущих поколений русских людей. Необходимо возродить собор­ность русского труда.

1. Забелин И.Е. Современные взгляды и направления в русской истории // История и историки. М., 1995. С. 428.

2. Там же. С. 430.

3. Соловьев В. С. Соч.: В 2 т. М„ 1988. Т. 2. С. 552.

4. Франк С. Л. Духовные основы общества. М., 1992. С. 58-59.

5. Шумихина Л. А. Генезис русской духовности. Екатеринбург, 1998. С. 282.

6. Бердяев И. А. Самопознание. М., 1991. С. 253. Ч Питонов О. А Русский труд. М., 1991. С. 88.

7. Платонов В. И Русский труд. М., 1991..

8. Даль В.И. Пословицы русского народа. М., 1991.

9. Титова С. Ю. Дух народа: русский и западноевропейский менталитет // Воспита­ние духовности. Сб. статей и тезисов. Межвуз. сб. Екатеринбург, 1998. С. 69.

10. Корнеева Т. С. «Арифметическая ментальность» и русская душа Воспитание ду­ховности. Сб. статей и тезисов. Межвуз. сб. Екатеринбург, 1998.

11. Философский словарь. М., 1975. С. 478.

12. Сухомлинский В. А. Методика воспитания коллектива. М., 1981. С. 12-13.

13. См.: Ковальская Г. Тени «Города Солнца» // Знание - сила. 1988. № 12; Шафаре­вич И. Две дороги - к одному обрыву // Новый мир. 1989. № 7.

14. Платонов О. Русский труд. М., 1991. С. 7.

15. Там же. С. 8.

16. Платонов О. Русский труд. М., 1991. С. И.

17. Ильин И. А. Путь к очевидности. М., 1998. С. 308.

18. См.: Чаянов А. В. Крестьянское хозяйство. М., 1989. С.202-203.

19. Достоевский Ф М. Ряд статей о русской литературе. Полн. собр. соч. Т. 19.

20. Чаянов А. В. Крестьянское хозяйство. М., 1989. С.202-203.

21. См.: Слобожанин М. Историческое развитие идей артельного движения. Борови- чи, 1919 С. 12-13; Павлов-Сильеанский Н. П Феодализм в России. М„ .1988. С. 210-212; Громыко М. М. Трудовые традиции русских крестьян Сибири. Новоан- гарск, 1975. С. 79-80

22. Цит. по: Христианская этика. Систематические очерки мировоззрения Л. Н. Тол­стого. Сб.трудов. Екатеринбург, 1994. С. 154.

23. Черепнин Л. Образование русского централизованного государства. XIV-XV вв. М., I960. С. 308-310.

24. Ильин И. А. Путь к очевидности. М.. 1998. С. 308. 21.

25. Платонов О. Русский труд. М., 1991. С. 53.

26. Цит. по: Чернышкова 3. Е. Идея соборности в духовной жизни России // Судьба России: Прошлое, настоящее, будущее. Тезисы Всерос. конф. Екатеринбург, 1995. 167.

27. Ключевский В. О. Курс русской истории. Соч.: В 9 т. М., 1987. Т. 1. С. 85-86.

149

28. Подолинский С. А Труд человека и его отношение к распределению энергии. М., 1991. С. 38,42.

29. Марцева Л. М. Духовный смысл труда в России // Судьба России: Прошлое, настоящее, будущее. Тезисы Всерос. конф. Екатеринбург, 1995. С. 35,36.

30. Русская идея. М., 1992.

31. Трубецкой Е. Н. По поводу аграрного законопроекта // Новый мир. 1990. № 7.

32. Булгаков С. Н. Философия хозяйства. С. 239.

33. См.: Вандалковская М. Г. «Очерки по истории русской культуры» П. Н. Милюко­ва и современники//История и историки. М., 1995. С. 261.

34. Зибер Н. И Избр. экон. произв. М.. 1959. Т. 1. С. 386 -387.

35. Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М., 1991.

36. См.: Тэри Э. Россия в 1914 году. Экономический обзор: В 2т. Париж, 1986. Т. 1. С. 26

37. См.: Тэри Э. Указ. соч. С. 27-28.

38. См.: Стожко К. П. Экономическая мысль России в начале XX века. Историко­критическая ретроспектива. Екатеринбург, 1993. С. 25-30.

39. Булгаков С. Н. Героизм и подвижничество // Вехи. Интеллигенция в России. Сб. ст. 1909-1910. М.. 1991. С. 77.

40. Булгаков С. Н. Философия хозяйства. М„ 1990. С. 217.

41. Там же. С. 113.

42. Ильин И. А. Путь к очевидности. М., 1998. С. 247.

43. Булгаков С. И. Указ. соч. С. 43.

44. Булгаков С. Н. Указ. соч. С. 114.

45. См.: Оггер Г. Магнаты: начало биографии: Пер. с нем. М., 1985; Великие про­мышленники / Вейхер 3. Вернер фон Сименс; Шредер Э. Крупп: Пер. с нем. Ро­стов к/Д., 1998; Богатые мира сего / Шильдбергер Ф. Пионеры автомобилестрое­ния. Шнеег. История династии финансовых магнатов: Пер. с нем. Ростов н/Д., 1998.

<< | >>
Источник: Н.Н. Целищев, Т. С. Орлова. Философия российской экономики / Под ред. Н.Н. Целищева, Т. С. Орловой. Екатеринбург: Издательство Уральского университета,2005. - 721 с.. 2005

Еще по теме § 4. Соборность русского труда как форма социокультурной само­бытности национальной экономики:

  1. Наемный труд как основная форма труда в рыночной экономике
  2. 31.  Налогово-бюджетная политика как форма регулирования национальной экономики
  3. 1 Инфляция как форма нарушения равновесия экономики
  4. 20. МЕЖДУНАРОДНЫЕ ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ КАК ФОРМА СУЩЕСТВОВАНИЯ И РАЗВИТИЯ МИРОВОЙ ЭКОНОМИКИ
  5. НАЦИОНАЛЬНАЯ ЭКОНОМИКА КАК ОБЪЕКТ ИССЛЕДОВАНИЯ
  6. 14. НАЦИОНАЛЬНАЯ ЭКОНОМИКА КАК ОБЪЕКТ ИССЛЕДОВАНИЯ
  7. 19.  Монополия как форма несовершенной конкуренции. Социально-экономические последствия монополизма в экономике
  8. Глава 10. Национальные экономики как часть всемирного хозяйства
  9. Национальная экономика как единое целое, ее цели и структура
  10.   2.2. Национальная экономика как система взаимодействующих экономических механизмов  
  11. 1. ОБЩЕСТВЕННОЕ ВОСПРОИЗВОДСТВО КАК ОСНОВА СУЩЕСТВОВАНИЯ НАЦИОНАЛЬНОЙ ЭКОНОМИКИ
- Бюджетна система України - Бюджетная система РФ - ВЕД України - ВЭД РФ - Государственное регулирование экономики России - Державне регулювання економіки в Україні - Инвестиции - Инновации - Инфляция - Информатика для экономистов - История экономики - История экономических учений - Коммерческая деятельность предприятия - Контроль и ревизия в России - Контроль і ревізія в Україні - Логистика - Макроэкономика - Математические методы в экономике - Международная экономика - Микроэкономика - Мировая экономика - Муніципальне та державне управління в Україні - Налоги и налогообложение - Организация производства - Основы экономики - Отраслевая экономика - Политическая экономия - Региональная экономика России - Стандартизация и управление качеством продукции - Теория управления экономическими системами - Товароведение - Философия экономики - Ценообразование - Эконометрика - Экономика и управление народным хозяйством - Экономика отрасли - Экономика предприятий - Экономика природопользования - Экономика регионов - Экономика труда - Экономическая география - Экономическая история - Экономическая статистика - Экономическая теория - Экономический анализ -