§ 1. Духовно -нравственная обусловленность хозяйственной дея­тельности

В своем понимании духовности мы исходим из разнообразных, но вместе с тем довольно схожих определений данного понятия и его содержа­ния, которые встречаются в работах русских философов. Следует отметить, что вопрос о духовности хозяйства, хозяйственной деятельности человека есть частный вопрос общей философской проблемы духовности.

Вместе с тем это крайне важный вопрос, от адекватного понимания и практического решения которого зависит само существование человека и общества.

Если отталкиваться от известной идеи П. А. Флоренского о троя кости человеческой деятельности и представить соотношение деятельностей челове­ческих, признав, что первичным бывает не мировоззрение, а хозяйство, эконо­мика, тогда как мировоззрение есть лишь оправдание задним числом уже со­здавшегося экономического строя с его орудиями и оружием и вытекающими отсюда экономическими и прочими общественными отношениями (а именно так отечественный философ трактовал суть материалистического подхода к истории), то ни о какой духовности, естественно, в отношении хозяйственной деятельности людей в принципе не может быть и речи, поскольку и «культ - освящение того же строя, опять-таки задним числом» [1]. Но если вспомнить, что П. А. Флоренский исходил в своих суждениях об экономике и духовности не

96

из симпатий к такой идеологеме, а все-таки из «троякости человеческой дея­тельности», наличия в целом трех основных теорий о соотношении хозяйства и культа (духовности), то становится понятным, что духовность может и должна присутствовать в хозяйственной сфере человеческой жизнедеятельно­сти. А если это так, то от вышеприведенной трактовки, то есть от вульгарного материализма необходимо отказаться. В принципе об «том же говорил и С. Н. Булгаков, писавший, что материализм «не может быть просто отвергнут и опровергнут», что «он должен быть понят и истолкован - не только в своих явных заблуждениях и слабых сторонах, но и в том вещем содержании, кото­рое через него просвечивает», что он должен быть внутренне превзойден».

Превзойти идеологию сведения высшего к низшему, смысла жизни к борьбе за кусок хлеба, духовного к материальному как раз и означает принять и воспринять иную, новую теорию соотношения хозяйства и духовности, отка­заться от схемы, когда «сначала придумывается, что надо то-то и то-то сде­лать, так-то и так-то, а потом этот проект деятельности, якобы, осуществляет­ся». Представляется, что для русского типа хозяйства, хозяйственной деятель­ности была присуща совершенно иная концептуальная ориентированность, когда духовное преобладало, возвышалось над сугубо материальным, когда именно духовность была кодовым ключом для понимания содержания и ха­рактера всей хозяйственной деятельности крестьян в сельской общине, ремес­ленников в русской артели и т. д. Экономический, хозяйственный процесс происходил и происходит в данном случае не стихийно, не столько и не только под воздействием внешних факторов материального или политического свой­ства, сколько сообразно тем святыням, тем идеалам и ценностям, которые яв­ляются основой русской исторической, национальной и, безусловно, хозяй­ственной самобытности.

Отталкиваясь от такого понимания соотношения духовного и матери­ального, когда духовное органично вплетено в материальную, хозяйственную практику человека, необходимо определиться и с самим пониманием духовно­сти как научного и философского термина. При решении данного вопроса, думается можно отталкиваться от той предпосылки, что душа и дух есть раз­ные понятия и явления, что «душа - это поток обыденных переживаний, чув­ствований, приятных и неприятных состояний, воспоминаний и забвений» и т. д., тогда как «дух - это лишь те душевные состояния, в которых человек живет своими главными силами и глубокими слоями, обращенными на познание ис­тины, на созерцание и осуществление красоты, на совершение добра или на общение с высшей сущностью, - словом на то, что человек признает высшим и безусловным благом» [4]. В этой трактовке духовного, данной И. А. Ильиным обращает на себя внимание ряд моментов: во-первых, речь идет о философии сознательного, а не бессознательного в понимании духовности, о том, что че­ловек сам

97

признает то, что есть для него духовность; во-вторых, речь идет о совершении, осуществлении красоты, добра. Вместе с тем И. А. Ильин уходит от субъекти­вистского толкования и подобно П. А. Флоренскому фактически разделяет мысль об органичном сочетании и соединении духовности и хозяйственности, когда пишет, что «дух - это то, что объективно значительно в душе». Материа­лизм исходит из того, что объективность не зависит от воли и сознания. Сле­довательно и духовность не зависит от воли и сознания. Трактуя духовность как волю к совершенству, как осуществление красоты и добра, И. А. Ильин дает фактически принципиально иную трактовку объективности, чем та, с ко­торой мы встречаемся в материализме: объективность есть не что иное, как духовная, одухотворенная субъективность.

Попробуем развить эту мысль. Духовная личность работника нацели­вает его на творчество, созидание, положительную хозяйственную деятель­ность и обусловливает одновременно особенность этой деятельности. Безду­ховность, голый расчет и прагматизм, корысть и эгоизм наоборот нацеливают человека на «хрематистику» (термин Аристотеля), на отрицательную хозяй­ственную деятельность, на общественно-бесполезные и даже откровенно вредные «деяния» (воровство, обман, грабеж). Ни о каком творчестве, созида­нии тут уже не может быть и речи. Возникает вопрос: а является ли такое вос­приятие соотношения духовного и хозяйственного, а также смысла духовности в хозяйственной деятельности человека чем -то особенным в русской филосо­фии и практическом хозяйственном укладе? Не является ли это общим антро­пологическим правилом? Нет ли тут искусственного подхода к поиску и выяв­лению особенностей исторического национального хозяйственного типа?

Представляется, что сами же русские философы вполне убедительно отвечали на этот вопрос, проводя существенную разницу между экономиче­ской деятельностью, всей природой хозяйственного процесса в нашей стране и в европейских странах. Так, еще А. А. Богданов писал, что «А. Смит и Д. Р и- кардо исследовали экономические процессы капитализма с помощью основ­ной абстракции «экономического человека»: они мысленно отнимали у чело­века все иные мотивы - нравственные, политические, идейные, личностно­эмоциональные - кроме мотивов «экономической выгоды», - как бы обрубали и обрезывали человеческую личность, оставляя только «существенное» для их задачи, а затем оперировали уже с этим упрощенным комплексом».

Если принять это суждение, в своей основе представляющееся совер­шенно адекватным историческим реалиям Западной Европы XVIII века, то получается, что в основе хозяйственной деятельности предпринимателей, ре­месленников, крестьян в европейских странах в эпоху мануфактурного хозяй­ства и позже, с началом промышленного переворота лежали далеко не духов­ные начала. Конечно, А. Смит отнюдь

98

не утверждал, что в своем хозяйственном усердии люди руководствуются стремлением к роскоши, расточительству или тщеславием, но в принципе шишкой разницы нет в мотивах корысти, стремлении к богатству, жажде мак­симальной прибыли. Эго однозначно недуховные мотивы, а следовательно, и хозяйственная деятельность, основанная на них не может духовной, одухотво­ренной, хотя она и способствует росту богатства, имуществ и капиталов. Прагматизация морали, характерная для европейского сознания еще со времен Бентама, была глубоко чужда русскому обществу, когда «последнюю рубаху» отдавали страждущему, делились с ним последним куском хлеба. В то время как западные философы и экономисты были озабочены анализом источников богатства, русские мыслители резонно задавали вопрос о том, что такое богат­ство, и «не справедливо ли, чтобы богатство принадлежало тому, кто его про­изводит, то есть рабочим?» Даже капитал, который отвергали социал- демократы, русские философы воспринимали совершенно спокойно, как объ­ективное и необходимое экономическое явление, ставя лишь вопрос о том, что «капитал, то есть результат предшествующего фуда, столь же необходимый для произведения богатства, как и настоящий труд» должен принадлежать не только капиталистам, но рабочим также, ибо «никем и никогда не была дока­зана необходимость их исключительного разделения, то есть, что одни лица должны быть только капиталистами, а другие только рабочими». Современные трансформационные процессы капитала уже привели к размыванию капитала как собственности и как функции одного отдельного социального класса. В большинстве индустриально развитых стран держателями и пользователями акций выступают сотни тысяч и миллионы рабочих, что воспринимается в об­щественном сознании как «шведская модель социализма» или «австрийская экономическая модель» или даже как немецкое «экономическое чудо» - ордо­либерализм. В России революция всякий раз порождает не демократию, а плу­тократию, которая является лишь виртуальным «царством свободного сорев­нования, или конкуренции», в котором и сама свобода и добросовестная кон­куренция остаются лишь «возвышенной возможностью» для основной массы населения [8]. С нашей точки зрения, такой парадокс объясняется специфич­ностью русского хозяйственного типа, когда очередная революция проистека­ет в большей степени из внутреннего духовного протеста против прежнего уклада, а не из глубокого и точного расчета на будущее. Русскому крестьянину или артельному работнику традиционная природная смекалка, сметливость, сообразительность заменяли грамотность и научность. Но такая черта хороша для конкретного работника, на определенный срок, в определенных, традици­онных условиях, в которых человек привык и не может ориентироваться. С началом же хозяйственных парадигм и социальных революций социально­экономическая среда быстро меняется и адаптироваться к ней

99

без серьезной подготовки, без образованности, исключительно на базе старых рефлексов, привычек, защитных традиций и наработанных процедур не всегда представляется возможным. Разрушается весь образ жизнедеятельности наро­да, что и требует научного анализа природы и особенностей национального хозяйственного типа. Зная данный вопрос, можно максимально эффективно использовать исторический опыт, национальные особенности для того, чтобы избежать ситуации «утраченных иллюзий», «тотального обмана и самообма­на».

Хозяйственная духовность проявляет себя как софийность. Этот тер­мин также нередко встречается в русской философии. «София, - писал В. С. Соловьев, - есть идеальное человечество». Отсюда софийность хозяйства есть такая экономическая деятельность людей, в которой они руководствуются вы­сокими идеалами, духовным началом.

В отличие от сакрального видения хозяйства, когда в соответствии с заповедями раннего христианства предлагается «не сеять и не собирать в жит­ницы», то есть вообще не заниматься хозяйственной деятельностью, софийное хозяйство есть служение высокому, работа ради добра, красоты, совершенства, во имя не только настоящего, но и будущего, «на века». Вместе с тем, софий- ность отнюдь не является неким хозяйственным мессианизмом, поскольку речь не идет о выполнении русским человеком, русским народом своей особой хозяйственной миссии за другого и для другого. Коммунистический мессиа­низм с его идеей построения коммунизма сперва в одной, отдельно взятой стране, а затем и повсеместно, оказался совершенно нетождествен русской хозяйственной софийности, ориентирующей работника на стремление к со­вершенству, на созидательный и творческий труд не ради решения внешних, историко-политических задач, а ради самого же человека и близкого ему «ми­ра» - окружающего его социума.

Частным моментом софийности хозяйства может рассматриваться ро­дительское чувство, забота о наследниках, отношение к семье, дому, представ­ляемые в формах семейного, домашнего, натурального хозяйства. Обращая внимание на значение дома, домашнего хозяйствования в системе социально­экономических взаимоотношений, американский футуролог и социолог Э. Тоффлер полагает, что при столкновении двух экономических волн - сель­скохозяйственной и индустриальной - домашнее хозяйство, а значит и семей­ные, личные (родственные) связи разрушились, «миллионы рабочих стали ча­стью сетей с высоким уровнем взаимозависимости», но уже иной взаимозави­симости, чем прежде. И хотя «каждый дом оставался децентрализованной ячейкой», но с началом индустриализма он перестал быть основой хозяй­ственного уклада, «очагом», а «домашняя работа осталась активностью с низ­ким уровнем зависимости». Кризис хозяйствования и национальных хозяй­ственных укладов Э. Тоффлер видит в том, что «жена оставалась в доме, вела домашнюю работу», то

100

есть «оставалась в прошлом», в то время как мужчина «нес на себе ответ­ственность за более прогрессивную с исторической точки зрения работу» и как бы двигался в будущее».

Отмечая изменение роли дома, домашнего хозяйства, домоводства в современной экономике, американский философ Э. Тоффлер предупреждает, что в условиях третьей экономической волны, в эпоху информационного об­щества домашняя экономика вообще прекратит существование в качестве сколько-нибудь серьезного фактора национального хозяйства. В России до­машнее хозяйство играло и до сих пор продолжает играть особую, отличную от западных стран роль, и эта роль не сводится только к обеспечению насущ­ных потребностей семьи необходимыми благами; роль эта много глубже и разнообразнее. Домашнее хозяйство есть та социальная и хозяйственная среда, в которой проходит начальное трудовое воспитание будущего работника, та культурная самобытность, в которой ему прививаются духовность и духовное отношение к хозяйственной деятельности, нормы и принципы морали и нрав­ственности, присущие конкретной нации.

Без домашнего хозяйства трудно, если вообще невозможно предста­вить себе русских людей. И не только в силу современной деиндустриальной тенденции, связанной с глобальным кризисом, переживаемым нашей страной. Домашнее хозяйство в сознании русского человека ассоциируется с домашним очагом, а утрата последнего, есть ни что иное, как утрата чувства и объекта (предмета) «малой родины», за которой неизбежно начинается и депатриоти- зация личности, утрата чувства и объекта Родины - Отечества. Выстраданная в борьбе с монголами, тевтонцами, шведами, польской шляхтой, наполеонов­скими и фашистскими ордами, это чувство в русском народе много глубже, неистребимее и укорененнее, чем во многих европейских «свободолюбивых» странах, готовых за гуманитарную помощь войти в любой политический блок или любую «хозяйственную цивилизацию». Это чувство есть самостоятельная духовная ценность. Вместе с тем, особая роль домашнего хозяйства, а также связанное с этим чувство Матери, культ Матери-Софии, не единственная ипо­стась софийности национального русского хозяйства. Важным проявлением хозяйственной софийности является хозяйственная культура. Хозяйствование есть творчество, в процесс которого человек творит культуру. Обращая вни­мание на эту сторону софийности, С. Н. Булгаков отмечал, что рядом с «есте­ственным миром воздвигается мир искусственный», мир еще более прекрас­ный, чистый и возвышенный, который не просто оправдывает сам факт суще­ствования человека на земле, но и улучшает, украшает, одухотворяет это су­ществование [11].

Этот мир и представляет собой особый хозяйственный уклад, кото­рый, как «самую главную военную тайну» не могут понять и осмыслить за­падные социологи и экономисты. Тот же Э. Тоффлер

101

искренне полагает, что у экономики индустриального типа, то есть у совре­менного хозяйства в любой стране одни и те же генетические признаки, со­здающие своеобразный код: стандартизация, специализация, синхронизация, максимизация, централизация. Если мы обратимся к формированию русского национального хозяйственного типа, то прежде всего следует выделить иные признаки: софийность, общинность, коллективность, ответственность, основа­тельность, преемственность. Софийность есть проявление духовности, для осуществления которой в хозяйственной практике русские люди используют коллективность и общинность. Индивидуалистическая хозяйственность исто­рически чужда русскому человеку не в силу его нежелания быть экономически свободным, а в силу объективных обстоятельств, требующих объединения труда, в основе которого лежит объединение не только физических, но и ду­ховных сил, формирование единого понимания смысла жизни. И этот смысл, как отмечалось выше, не сводится исключительно или прежде всего к обрете­нию богатства, прибыли или ренты, не сводится к материализму, гедонизму, примитивной комфортности. Эта особенность русского хозяйственного типа не может вызывать сколько-нибудь серьезных сомнений, если внимательно вчитываться в труды отечественных философов и экономистов и исследовать характер русской крестьянской общины или ремесленной артели.

В самом деле, обратимся как к иллюстрации к такому феномену рус­ского характера как жертвенность и преданность. В плане хозяйственной ко­дификации эта черта есть ни что иное как сверхэнергетика, как способность собрать и направить все свои силы на одну святую цель, жить ради нее. И это не «единая воля» В. Зомбарта, а «русский дух» былин. Этот «фанатизм» не имеет ничего общего с вульгарными представлениями о человеческой извр а- щенности или сатанизме. С. Н. Булгаков совершенно точно указывал на при­роду такого энергетизма, такой духовной силы человека, когда писал, что «София есть энтелехия мира (в аристотелевском смысле), та его потенция, ко­торая становится энергией». То, что софийность русского хозяйства порождает огромную духовную мощь, колоссальную человеческую энергию, невозможно объяснить никакой пропагандой или внешним воздействием. Это феномен , имеющий исключительно внутреннюю природу, суть которой заключается в органичном единстве духовного и материального, хозяйственного начал в ду­ше и в жизни русского труженика.

Вместе с тем следует признать, что разные экономисты и философы по-разному трактовали смысл и суть этого «органичного единства». Так, В.С. Соловьев негативно относился к социалистическим идеалам по той про­стой причине, что «социализм ставит нравственное совершенство общества в прямую зависимость от его экономического строя», когда все

102

же недолжно бы выглядеть наоборот. С другой стороны, М. И. Туган- Бара­новский утверждал, что «духовная культура неизбежно должна опираться на материальную» и что именно при этих условиях социализм не только эстети­чески, но и морально облагородит, преобразует людей». Двойственное вос­приятие социализма то как грядущего рабства, то как царства свободы со всей очевидностью иллюстрирует попытки наших мыслителей объяснить факт того органичного единства духовного и материально-хозяйственного, который имел место в нашей отечественной истории.

Но при всех различиях в интерпретации единства духовного и матери­ального начал в хозяйственной деятельносги русского человека, русские мыс­лители не подвергали сам факт такого единства сомнению. Г.П. Федотов рас­сматривал такое единство как «духовный стержень», «гранит русской души». Именно это единство и выступало основой национального менталитета в хо­зяйственной сфере человеческого бытия, а сам менталитет оказывался гармо­ничным духовно-хозяйственным целым, определявшим самобытность русско­го характера и русского хозяйственного уклада. На разных этапах отечествен­ной истории различные компоненты русского менталитета, русской филосо­фии бытия и видения смысла жизни были доминантами. Но целостность тако­го мироощущения и мироотношения определялась не перманентным домини­рованием духовного над хозяйственным, а их единством, в котором духовное начало органично соединялось с материальным. Не рационалистическое меце­натство, а поиск духовной свободы и в хозяйстве и в творчестве принципиаль­но отличает один хозяйственный уклад от другого. Духовная свобода есть не анархия или нигилизм, а обретение абсолютного, прекрасного, гармония меж­ду человеком и природой, духовным и социальным, духовным и материаль­ным. Единство Красоты, Истины и Добра и есть гармония духовного и мате­риального, - так воспринимали эту проблему и толковали ее в духе «всеедин­ства» В. С. Соловьев, JI. П. Карсавин, Б. П. Вышеславцев и другие. В свою очередь К. Н. Леонтьев противопоставлял европейского «усредненного» ме­щанина русскому религиозному крестьянину. Н. А. Бердяев также противопо­ставлял Восток Западу. Все это свидетельствует не только о самобытности и особенности русского национального хозяйственного типа, но и об обретении определенных социальных характеристик, о социализации духовности в сфере хозяйственной деятельности. Возможно на первый взгляд вопрос о такой со­циализации хозяйственной духовности покажется надуманным или в высшей степени бессмысленным.

Но, как представляется, такая социализация, представляемая как про­цесс формирования национально-особенных социально-необходимых качеств и черт личности русского крестьянина или ремесленника -артельщика без­условно имела место в российской истории. Замалчивать

103

или отвергать этот факт нельзя. Единство духовного и материального как раз и формировало такие качества русских людей, как основательность, ответствен­ность и памятливость. Речь идет, естественно, о социальной ответственности, о социальной памяти.

Будучи производными от гармонического единства духовности и хо­зяйственности, эти качества русского национального характера превратились в характеристики хозяйственного уклада, стали даже условиями его сохранения и развития. Значение этих характеристик можно проследить также на примере развития западной постиндустриальной экономики, когда после разрушения домашнего хозяйства второй волной начинается эра перенесения хозяйствен­ной деятельности с фабрик и заводов в дома, квартиры в рамках третьей волны (тотальной информатизации). Вместо офисов акционерных обществ современ­ные люди предпочитают работать за персональными компьютерами в удобных квартирах. Не это ли есть прекрасное подтверждение бессмысленности отри­цания социальной памяти? В нашем обществе индивидуальная память про­шлых поколений, материализовавшаяся в книгах, сказаниях, былинах, песнях, компакт- дисках и дискетах продолжает нести в себе закодированную духов­ность, органически слитую с реалиями материально-хозяйственного суще­ствования. Несмотря на огромный исторический урон, нанесенный нашей со­циальной памяти и социальной ответственности массовой атеизацией и клас­совыми идеологизмами, мы все еще храним и восстанавливаем исторический опыт нашей собственной духовности и хозяйственной основательности, пыта­емся делом развеять навязываемые нам мифы о нашей русской бесхозяйствен­ности, неорганизованности и бессмысленной бунтарности.

Следует честно признать, что среди этих мифов достаточно много и отечественных. Так, например, негативное влияние на развитие русского национального хозяйственного уклада имеют такие мифы, как идея о русском византизме К. Н. Леонтьева, который искренне верил в склонность русских людей к разочарованиям, пессимизму, отказу от всякой надежды на благоден­ствие в реальной жизни. За это его справедливо критиковал еще Л. Н. Тихоми­ров [15]. Ложным стереотипом мифического характера была и герценовская идея о лености, беззаботности и нерадивости русского крестьянина. Высказан­ная в статье «Русский народ и социализм», она трактует якобы характерную для нас покорность, тупую терпимость и безучастность русского крестьянина ко всему окружающему его как важную сущностную черту русского самосо­знания. Но с такой «сытой» феноменологией русского барина трудно согла­ситься, тем более иго сам же А. И. Герцен признавал важную роль крестьян­ской общины, которая, по его мнению, позволяет избежать «противоречия между личным нравом и общественным» [16].

104

Эти и им подобные образы русской хозяйственной самобытности фальшивы и не соответствуют исторической правде, они лишены подлинных корней, в том числе историографических. Действительно, изучение русской хозяйственной самобытности и духовности хозяйственной деятельности рус­ского человека следует начинать и основывать на изучении феномена русской святости, ее истории, на осмыслении содержания агиографических памятников нашего прошлого - от житийной литературы Древней Руси до сборников жи­тий святых XVI XVII вв.

Даже самое скромное знакомство с русскими летописями и питиями святых даст богатую информацию, позволяющую уйти в суждениях о русской хозяйственной самобытности от поверхностных штампов и трафаретов. Так, в описаниях жития преподобного Феодосия Печерского можно отметить един­ство труда и смирения: «выходил с рабами на село и работал со всяким смире­нием». Обращая внимание на »го единство, Г. П. Федотов пишет, что оно - не пришедшая на Русь традиция, а истинная самобытность, проявляющаяся в «аскетической изобретательности» и одновременно «социальном уничиже­нии». Смиряться и смиренно трудиться означает «поубожиться», - подчерки­вает Г. П. Федотов. Рассказывая о простоте святого Феодосия, радении о земле русской Сергия Радонежского, бескорыстности и нестяжательности Нила Сор- ского и т. п., Г. П. Федотов выводит духовное отношение к труду и хозяйству из культуры православного человека, а культуру - из культа. Тем самым корни русской духовной самобытности в хозяйстве, как и в жизни в целом усматри­ваются автором в корневых православных ценностях, которым привержены русские люди. Учитывая то значение, которое имела религиозность в жизни русского человека до 1917 г. и современные реалии (обращение огромного числа русских людей к православию), с таким заключением можно согласить­ся. Терпимость, смиренность, упорство, ответственность, бескорыстность, трудолюбие, основательность, сметливость, - эти и многие другие конкретные черты русского хозяйственного уклада действительно являются продуктом православной духовной культуры.

Вместе с тем было бы неверным не учитывать мирской фактор и его роль в формировании духовности в хозяйственной деятельности людей. Куль­тура может рассматриваться и не как порождение культа, хотя в русском языке оба слова имеют один корень. Культура может рассматриваться и от латинско­го слова culture - возделывать, созидать. И в этой своей транскрипции этимо­логически она абсолютно нетождественная первому толкованию, которого придерживались не только Г. П. Федотов, но и П. А. Флоренский, И. А. Ильин и другие религиозные философы. В самом деле, создавать, творить - функция культуры. Но тогда как быть с проблемой «тварной» природы человека,

105

который, будучи только «тварью божьей», в строгом соответствии с постула­тами религиозной философии, не может быть творцом. Больше того, именно из-за стремления человека быть творцом своей судьбы и жизни и разгорелся вековой спор по поводу проблемы «человекобожия». Очевидно, что противо­речия в подходах имеются и они достаточно глубокие. Но, на наш взгляд, эти противоречия не позволяют отвергать суть, главное, а именно понимание культуры как основы хозяйства русского человека. Хозяйство само по себе уже есть материальная культура, созданная опытом прошлых поколений, как духовным опытом, так и мирским. И этот синтез, это органическое единство духовного и мирского и составляет глубинную самобытность русской хозяй­ственной практики, делает ее духовно более зрелой, более интересной и само­бытной, нежели хозяйственную деятельность западноевропейского работника. Духовность в западной хозяйственной практике основана на космополитиче­ских, обезличенных и обеспредмеченных католических и протестантских дог­матах, очевидно не имеет той органичной целостности, которая, как нам ка­жется, с основанием усматривается в феномене русской хозяйственной духов­ности.

Духовная социализация в процессе хозяйственной деятельности наиболее отчетливо проявила себя в трансформации индивидуального миро­воззрения работника в национальное и социальное мировоззрение труженика. Последовательность смены миросозерцания мировоззрением отражала рост самосознания русского человека, вытекала из духовности хозяйственной дея­тельности русских людей. Отражением этого стало то обстоятельство, что уже Ф. М. Достоевский различал личное миросозерцание и общественное мировоз­зрение. A. Л. Н. Толстой в конце XIX в. даже противопоставлял личное миро­созерцание «существующему мировоззрению»... людей». Далее И. М. Сеченов и И. И. Мечников вообще трактовали мировоззрение как материалистическую, научную точку зрения на мир, что исключало восприятие мировоззрения как духовного, идеального отношения к миру. С другой стороны К. Д. Кавелин различал миросозерцание как субъективное и мировоззрение как объективное мировосприятие и миропонимание. Сам термин «миропонимание» был введен в лексикон народников Н. К. Михайловским и отражал как бы активное, а не пассивное отношение человека и общества к жизни, действительности.

Все эти этапы эволюции духовности - от личностного миросозерцания к социальному мировоззрению и хозяйственному мироотношению - до сих пор не осмыслены и не отражены в нашей науке. А ведь за развитием слов, самого русского языка стоит эволюция тех образов, тех явлений, наконец, особенно­стей русской самобытности, без понимания которых глубоко разобраться в содержании и характере русского хозяйственного типа (уклада) просто невоз­можно.

106

Точно также было бы неполным представление о русском националь­ном хозяйственном укладе, если бы мы опустили такое проявление его духов­ности как достоинство. Качество достоинства как и соответствие достоянию, радение о наследии предков, есть духовная оформленность исторической пре­емственности в хозяйстве. В самом деле, быть достойным, означает быть соот­ветствующим достоянию, радеть и сохранять достояние, завещанное нынеш­нему поколению прошлыми поколениями. С этой точки зрения отношение к наследию, наследству, собственности приобретает не только строго хозяй­ственный, но и глубокий духовный смысл: сохранение традиций, корней, имущества и т. д. - все это «любовь к отеческим гробам», «любовь к родному пепелищу», государственность и патриотизм. Когда некоторые политики ны­нешней России самоуверенно утверждают, что они достойны поставленных перед ними исторических задач или занимаемых должностей, то часто забы­вают о том, что достоинство как соответствие достоянию нации уже ими утра­чено, а само достояние, сама страна, ее территория, ее слава, ее богатства во многом утеряны. Несоответствие обыденного и духовного толкования понятия «достоинство» лишь на первый взгляд несущественно. В действительности именно в этом различии и скрыта особенность русской хозяйственной духов­ности и ее принципиальная чуждость компрадорству, продажности, тупой алчности и подражательству.

Феномен русской хозяйственной духовности проявляется и в понятии «дело». Духовное отношение к хозяйству творит дельного человека, а безду­ховное - дельца. В русском языке использовались именно два варианта поня­тия «делового» человека, в которых как бы фиксировалось различное отноше­ние работника к труду, хозяйству. От дельного человека вели свое существо­вание и такие понятия как деловой, деловик, а от дельца - деляга и т. п. Неслу­чайно мерзавец, подлец, стервец... делец - термины одного смыслового ряда, а термин делец - совершенно неприемлемый для нас тип отношения к делу, к хозяйству.

Необходимо отметить, что философское осмысление этих проявлений русской хозяйственной духовности, отраженное в языке, культуре, обычаях, традициях, преданиях требует глубокого изучения. Но постановка данной проблемы как проблемы философской и прежде всего социально философ­ской, с нашей точки зрения, не только вполне оправдана, но и очень актуальна. Для многонационального государства, каким является Российская Федерация, проблема национальной, социальной, духовной и хозяйственной самоиденти­фикации основного, главного, корневого, государствообразующего народа, каким был и остается русский народ, не может быть решена без изучения са­мого типа национального хозяйственного уклада, всей системы свойств и

107

характеристик, которые и являются тем укладом, тем типом, тем кодом, кото­рый способствует самосохранению, развитию и процветанию этноса.

1. Флоренский П. А. Культ, религия и культура // Русская философия. Конец XIX - начало XX вв. Антология. СПб., 1993. С. 355.

2. Булгаков С. Я Философия хозяйства. М., 1990. С. 7.

3. Флоренский П. А. Культ, религия и культура // Русская философия. Конец XIX - начало XX вв. Антология. СПб., 1993. С. 354.

4. Ильин И. А. Философия как духовное делание // Русская философия. Конец XIX - начало XX вв. Антология. Спб., 1993. С. 457.

5. Там же. С. 457.

6. Богданов А. А. Методы труда н методы познания // Русская философия. Конец XIX - начало XX вв Антология. СПб., 1993. С. 485.

7. Соловьев В С. Спор о справедливости. Сочинения. М., Харьков, 1999. С. 31.

8. Там же.

9. Там же. С. 137.

10. Тоффлер Э. Третья волна: Пер. с англ. М., 1999. С. 89, 90.

11. См.: Булгаков С. Н. Философия хозяйства. М„ 1990. С. 110-111.

12. См.: Тоффлер Э. Третья волна: Пер. с англ. М„ 1999. С. 93-116.

13. Булгаков С. Н. Софийность твари (Космодицея) // Русская философия. Конец XIX - начало XX вв Антология. СПб., 1993. С. 319.

14. См.: Туган-Барановский М. И. К лучшему будущему. М., 1996. С. 427, 428.

15. См.: Тихомиров J1. Н. Монархическая государственность. СПб., 1992. С. 324-328.

16. См.: Герцен А. И. Избр. философ, произв. Л., 1948. С. 146.

17. Федотов Г. П. Святые древней Руси. М., 1999. С.46

18. См.: Колесов В. В. Культура речи - культура поведения. Л., 1988. С. 62-64.

19. Там же. С. 67-70.

<< | >>
Источник: Н.Н. Целищев, Т. С. Орлова. Философия российской экономики / Под ред. Н.Н. Целищева, Т. С. Орловой. Екатеринбург: Издательство Уральского университета,2005. - 721 с.. 2005

Еще по теме § 1. Духовно -нравственная обусловленность хозяйственной дея­тельности:

  1. Организация финансовой, инвестиционной и страховой дея-тельности предприятия (направление Б).
  2. Нормированный страховой запас территориального фонда обяза-тельного медицинского страхования
  3. Румянцева Е.Е.. Нравственные законы экономики. — М.,2010. — 96 с., 2010
  4. Нравственность
  5. ЧАСТЬ IV. Социализм как нравственный императив
  6. 3.4. Духовно-этическая составляющая концепцииустойчивого развития
  7. Духовные истоки кредита
  8. Нравственная философия
  9. Нравственно-психологические причины
  10. Формирование духовных и материальных потребностей нового общества.
  11. Преграды, обусловленные восприятием.
  12. Экономические ассоциации и духовная жизнь Трехчленное деление социального организма
  13. 8.4. ОБУСЛОВЛЕННАЯ СТАВКА REPO
- Бюджетна система України - Бюджетная система РФ - ВЕД України - ВЭД РФ - Государственное регулирование экономики России - Державне регулювання економіки в Україні - Инвестиции - Инновации - Инфляция - Информатика для экономистов - История экономики - История экономических учений - Коммерческая деятельность предприятия - Контроль и ревизия в России - Контроль і ревізія в Україні - Логистика - Макроэкономика - Математические методы в экономике - Международная экономика - Микроэкономика - Мировая экономика - Муніципальне та державне управління в Україні - Налоги и налогообложение - Организация производства - Основы экономики - Отраслевая экономика - Политическая экономия - Региональная экономика России - Стандартизация и управление качеством продукции - Теория управления экономическими системами - Товароведение - Философия экономики - Ценообразование - Эконометрика - Экономика и управление народным хозяйством - Экономика отрасли - Экономика предприятий - Экономика природопользования - Экономика регионов - Экономика труда - Экономическая география - Экономическая история - Экономическая статистика - Экономическая теория - Экономический анализ -