Введение

Многочисленные учебники по истории экономических учений, которые вышли в особенности за последние двадцать лет, страдают, по крайней мере, одним существенным недостатком, - это некритический позитивизм.

Автор, или авторы, просто излагают то или иное учение, не озаботившись тем, чтобы объяснить, почему именно такое учение появляется именно в данное время. История экономических учений оказывается оторванной от истории экономики. A это значит, теория отрывается от практики, что характерно для всего позитивизма, метод которого возобладал в последние полтораста лет. Маркс, в свое время, охарактеризовал философию Гегеля как некритический позитивизм. Конкретно в отношении Гегеля это означало, что Гегель не подверг критике существующую политическую систему Германии и, прежде всего, королевско-прусскую монархию, а, наоборот, нашел ее «разумной»: все существующее разумно, все разумное действительно, - вот основная формула гегелевской социальной и политической философии. Маркс противопоставил этому некритическому позитивизму метод критического снятия, и это нашло свое проявление и в «Критике политической экономии» и в «Критике немецкой идеологии». Этот метод позволил отличить «разумное» от «неразумного», а, тем самым, сохранить «разумное» в предшествующей науке и философии и развить его дальше. Если нет преемственности, то нет и истории. История существует только потому, что каждому поколению людей достается от предшествующих поколений не только определенная сум-

ма производительных сил, - грубо говоря, экономика, - но и определенная культура, которая включает в себя определенную науку и философию. Таким образом? происходит то, что французские просветители в XVIII в. назвали общественным прогрессом. Ho очень скоро эта идея была охарактеризована как просветительская иллюзия. Великая Французская революция конца века Просвещения проходила под лозунгами Свободы, Равенства и Братства. Ho эти идеалы утверждались такими наядами и митральядами, как выражался наш великий соотечественник Александр Иванович Герцен, то есть массовыми потоплениями и расстрелами из пушек «врагов народа», именно оттуда идет это выражение, что это привело в замешательство даже самых преданных друзей Просвещения. Ho радикальный выход нашли уже философы XIX в., прежде всего Шопенгауэр и Кьеркегор, которые объявили иллюзией не только идеалы Свободы, Равенства и Братства, но идеалы вообще: человек живет не по идеалам, а по инстинктам, и разум, который идеализировали просветители, а Гегель превратил его в Бога, Разум и Бог у него, по сути, синонимы, только слабенькая защита от темных и непонятных позывов человеческой «природы». Это только внешний декор, за которым бушуют «слишком человеческие», т. e. сверхчеловеческие, как выразился Ницше, страсти. Искать разума в человеческих поступках, это значит искать то, чего нет, и не только в человеческих поступках нет никакой логики, но ее нет и во всей человеческой истории. Ho тогда какой смысл изучать историю? Никакого смысла в этом нет! Современное обесценение истории вообще и истории экономических учений кроется именно в этой философии, которая на место истории ставит «антропологию». Ho мы, вопреки этой господствующей тенденции, хотим все-таки предложить понимающую историю, т. e. историю, в которой есть своя логика, свой разум.

Bce сказанное насчет разума и логики в истории не означает того, что мы видим в ней только победное шествие того и другого. Да, была своя логика в развитии, скажем, в той, что Энгельс назвал классической немецкой философией. И можно точно проследить и показать, почему Фихте, ученик и последователь Канта, попытался преодолеть дуализм кантовской философии и как он это пытался сделать, и что ему удалось на этом пути. Можно показать, почему Шеллинг отказывается идти дальше по пути Фихте, по которому они по молодости шли вместе, и что Шеллинг оставляет и сохраняет из кантианства и фихтеанства. И, наконец, Гегель, который считает себя покорным учеником Канта, создает систему, в которой оказываются сня- тымиу т. e. сохраненными в своих рациональных моментах и Кант, и Фихте, и Шеллинг. И то же самое с английской классической политической экономией: здесь от Уильяма Петти и до Давида Рикардо вполне можно провести линию преемственности и проследить определенную логику. Ho вот на смену классики приходит то, что Маркс назвал вульгарной политической экономией. И, в параллель истории экономической науке, на смену немецкой классике приходит иррационалистическая философия Шопенгауэра, Кьеркегора, Ницше. И какая в этом логика? Ведь здесь уже не преемственность и «снятие», а полный облом, полный отказ и от логики, и от разума, и от основного принципа разума и логики, от принципа причинности: все имеет свою причину. Ho тогда и никакое научное объяснение невозможно, потому что научное объяснение есть причинное объяснение. Ho научное объяснение возможно даже там, где оно невозможно. Ведь объясняет же как-то психиатрическая наука сумасшествие. Ведь для того, чтобы сойти с ума, надо было иметь все-таки ум: животные с ума не сходят, потому что им не с чего сходить.

Ha описанную параллель почему-то почти никто не обращал внимания. C внешней стороны это всего лишь аналогия. A аналогия, говорят французы, не доказательство. Да, это так. Ho если продолжить анализ, то можно обнаружить не просто параллелизм, но и определенную связь между тем и другим. Попробуем это показать.

Когда Маркс характеризует то, что он называет вульгарной политической экономией, то он отмечает, прежде всего, что это результат разложения рикардианской школы. Разложение в данном случае означает отказ от основных устоев этой школы. И основным устоем этой школы является закон стоимости: стоимость не возникает и не исчезает, а она равными долями переходит из одной формы в другую. Новая стоимость не может возникнуть в процессе обмена, она может возникнуть только в процессе производства. И величина вновь произведенной стоимости точно определяется величиной издержек, и, прежде всего, затратами труда. B основе рикардианства лежит трудовая теория стоимости, которая ведет свое происхождение от Уильяма Петти. Вульгарная политическая экономия отказывается под всякими предлогами от этой теории, в том числе и тем, что трудится не только человек, HO и ослик, который крутит прядильную машину. Стало быть, не только труд наемного рабочего, но и «труд» ослика, производит новую стоимость. Поэтому она должна доставаться не только рабочему, но и ослику. A поскольку ослик сам зарплату получать не может, то ее получает владелец ослика - капиталист. Ho что происходит в то же время в «вульгарной» философии?

Классическая политическая экономия реализовала старинный принцип ex nihilo nihil vit - из ничего ничего не возникает. И всякая наука становится наукой, когда она сознательно формулирует свой принцип сохранения. Декарт, заложивший основы классической механики, сформулировал по сути закон сохранения движения: движение не возникает и не прекращается, а равными долями передается от одного тела к другому. Наш великий соотечественник Михаил Васильевич Ломоносов сформулировал принцип сохранения вещества: если в одном месте чего-нибудь сколько-нибудь убудет, TO B другом месте столько же того же самого прибудет. Этим самым Ломоносов подвел фундамент под науку химию. И, наконец, в середине XIX в. был сформулирован закон сохранения и превращения энергии, который подвел фундамент под всякую науку. И если экономическая наука хочет быть наукой, то она должна признать, что новая стоимость не возникает и не исчезает, а равными долями переходит от одного «тела» к другому. И если даже кто-то купит дешево, а продаст дороже, а разницу удержит у себя, то общая сумма всех стоимостей в обществе, или в пределах изолированного рынка, останется той же самой. Философы XIX в., такие как Шопенгауэр, Кьеркегор, Ницше и их запоздалый российский последователь Бердяев, очень озаботились проблемой свободы. Наука утверждает, рассуждали они, что ничего не происходит без причины. И потому каждый человеческий поступок имеет свою причину. Ho если человека в его действиях и поступках все время «толкают» какие-то причины, тогда он не свободен как и любое тело, которое движется только под действием давления или толчка. A человек все-таки обладает свободой воли и может двигаться туда, куда его никто не толкает. Следовательно, наука с ее принципом причинности неправа: не все происходит по законам причинности. Поэтому долой науку, которая лишает человека свободы. Поэтому свобода лежит по другую сторону Науки и Разума. Что значит по другую сторону7. Значит там, где Бог и Чудо. Вот они и сошлись, философия и экономика.

Наука и научность уже в XIX в. превратились в ругательные слова. A в XX в. все старшие и младшие научные сотрудники Института Философии запели одну и ту же песню: не надо все онаучивать, оставьте место для творческой свободы, для вдохновения, для звуков сладких и молитв. Очень им Наука стала мешать. Ho почему-то она не мешала великим творцам прошлого. Пушкин создавал великие творения, но и уважал науку: учись, мой сын, - наставляет Борис Годунов перед своей кончиной своего сына, - науки сокращают нам опыты быстротекущей жизни.

И он понимает ту истину английской классической политической экономии, что богатство государства не в количестве золота, а в количестве «простых продуктов». Наука ограничивает не человеческую свободу, а она ограничивает произвол, чего обыватель, в том числе и образованный, не отличает от свободы: он считает, что он свободен тогда, когда он делает то, что хочет, - как говорится по-русски, что хочу, то и ворочу.

B экономической науке подмена свободы произволом и отрицание науки происходит не так прямо и откровенно. Здесь все это как-то серединка на половинку: с одной стороны строгая математика, которая всегда была формой и признаком научности, а с другой - психологизм, когда экономические вещи объясняются вкусами и предпочтениями отдельных человеческих индивидов, как это имеет место в так называемом мар- жинализме. Ho экономическая наука начинается не там, где вкусы и предпочтения обывателя, а там, где они ограничиваются размерами его кошелька, и как раз здесь начинается математика. Математика применима там, где есть счет, а то, что деньги любят счет, это понимает даже не шибко образованный обыватель. Ho математика часто оказывается не только выражением научности, а она оказывается просто описанием обыденной практики. Ведь когда Маршалл рисует две кривых, означающих одна рост предложения, а другая спроса, а их пересечение означает равновесную цену, то о том, что цена образуется соотношением спроса и предложения, знает любой обыватель: он приходит на рынок и видит там только одного продавца картошки, который назначает монопольно высокую цену. Приходит в другой раз и такими продавцами весь рынок заполнен, а цена картошки упала до минимально низкого уровня. Предложение явно превышает спрос. Вырастет спрос и цена повысится. И тут не надо никаких графиков рисовать. Ho то, что резкий рост производительности труда в результате новейших технологий в картофелеводстве обязательно вызовет снижение продажной цены, это поймет и обыватель, в особенности тот, который выращивает картошку. A вот Маршалл, который говорит, что это только одно из двух лезвий ножниц, наряду со спросом и предложением, этого не понимает, что при одном и том же уровне спроса цена на рынке будет определяться издержками, и минимальная цена будет ограничена средними по отрасли издержками, ниже которых продавать никто не будет, даже если спрос упадет до самого минимального уровня. Производитель картошки просто сократит, или совсем прекратит производство картошки и начнет выращивать огурцы, которые пользуются большим спросом.

Отличие вульгарной политической экономии от классической Маркс и видел в том, что классическая наука пыталась проникнуть в суть вещей, в причины и основания, а вульгарная просто наукообразно описывает повседневную практику. И обыватель радуется, что это все так знакомо и так понятно: он узнает в этом себя. A когда ему говорят, что по сути-то это все не так, как выглядит на поверхности, то он сердится и обижается, потому что получается как будто бы так, что его дурачат и путают.

Для повседневной рыночной практики «Капитал» Маркса не нужен. Поэтому даже на экономических факультетах его не читают и не изучают. Рыночную практику гораздо понятнее описывают Маршалл и Бем-Баверк. Ho это не значит, что они лучше выражают суть той системы, в которой обретается современный человек. И он может быть даже очень «успешным» и прожить свою жизнь безбедно, HO это не значит, что он прожил свою жизнь, не будучи игрушкой рыночной стихии и без понятия о том, кем OH был B этой жизни и в чем ее смысл, а смысл отнюдь не в одних деньгах. A вопрос о смысле рано или поздно возникает даже перед самым твердолобым обывателем, который кроме денег в этой жизни ничего признавать не желает.

Различие между классической и вульгарной политической экономией ввел впервые Маркс. Термин «классическая», или «английская политическая экономия» вошел во всеобщее употребление, и его употребляют до сих пор даже те, кто Маркса знает только по имени. A вот «вульгарная», так сейчас никто не говорит. И действительно, кто скажет сейчас, что Джон Мейнард Кейнс - «вульгарный экономист», хотя он положил конец так называемой неоклассике. Сейчас это звучит оскорбительно и унизительно. Ho слово «вульгарный» означает не только «грубый», но и «обыкновенный». И Маркс имел в виду именно то, что «вульгарные» экономисты, как было сказано, не вскрывают суть дела, а, скорее, ее закрывают и описывают экономические процессы, как они протекают на поверхности экономической жизни. Ho тем самым, они оказываются и апологетами существующей действительности, т. e. некритическими позитивистами, как и Гегель по отношению к существующей политической и общественной реальности. И это тоже так, хотя это отнюдь не всегда и не сознательно. Некоторые из немарксистских экономистов даже критикуют современный капитализм, но другой перспективы, кроме самого капитализма, не видят. Поэтому получается своеобразный бунт на коленях. Мы будем говорить не о «вульгарных» экономистах и не об «апологетах», а будем говорить о немарксистских экономистах. Думается, это будет толерантно, релевантно и прецизно. Ho тот перелом, который в истории экономической науки произошел после Рикардо, имеет не только идеологическое и политическое, но и логико-методологическое значение. Без этого невозможно понять ни классику, ни «современность». Такой же облом произошел в истории философии после Гегеля. И это не просто совпадение по времени. Это общий облом истории, который Освальд Шпенглер обозначил как «Закат Европы». Это o6- щекулътурный облом. И надо отдать должное так называемым постмодернистам, которые, по крайней мере, не делают вид, что «все к лучшему в этом лучшем из миров», хотя их критика «модерна» это тоже бунт на коленях...

Маркс писал о том, что «анатомия человека ключ к анатомии обезьяны». Понятно, что сначала была обезьяна, а потом появился человек. Ho в истории экономической науки, как и в истории философии и культуры вообще, мы знаем не только подъемы, но и падения. После великолепного расцвета культуры в Античности мы имеем «мрачное» Средневековье, и после Возрождения Новое время с его культурным упадком в особенности в XIX в. И даже Гегель, при всем его «некритическом позитивизме», считал, что такая форма культуры, как искусство, является умирающей формой. B XX в. о «смерти искусства» писали философы «Франкфуртской школы». Мы хотим сказать, что настоящее не всегда может быть меркой для прошлого, а наоборот - в прошлом мы имеем мерку для настоящего. Такой меркой для прогрессивных европейцев всегда была Греция. И что бы ни говорили иронического о Венерах и Апполонах, мы все-таки продолжаем ими любоваться и восхищаться. И для истории экономических учений вопрос стоит так, должны ли мы «классикой» мерить «современность», или «современностью» мерить «классику». Ho классика потому и классика, что это не просто культурно-исторический тип, а это высшая мера развития, недосягаемый образец. И если это не так, то тогда это слово теряет свой смысл и его надо просто убрать из науки. Мы будем, так сказать, поверять «современность» «классикой», «анатомию обезьяны» «анатомией человека», хотя в данном случае хронологически сначала был «человек», а уж потом «обезьяна», хотя мы не отказываем этим «приматам» в ловкости и сообразительности. Такова наша методологическая установка.

Современные экономисты не делают двух фундаментальных различий, которые делал Маркс. Это различие товарного и капиталистического производства. Современные экономисты употребляют такую унифицированную единицу, как «домашнее хозяйство», как будто они живут во времена Ксенофонта. И другое различие, это производство средств производства и производство предметов потребления. Без этого невозможно понять процесс воспроизводства и кризисы, которые нарушают те необходимые пропорции, которые необходимо должны существовать по Марксу. И эти различения необходимо делать, когда речь идет о накоплении, сбережении, инвестировании. Это связано с тем сдвигом, который происходит в истории экономической науки после Маркса: если классики и Маркс считали определяющей сферой экономической деятельности производство, а обращение и потребление производными, то после Маркса интерес экономистов, часто целиком перемещается в сферу обращения и потребления.

Другая общая ошибка, - общая и для старых и для новых экономистов указана Марксом: «Все политико-экономы делают ту ошибку, что рассматривают прибавочную стоимость не в чистом виде, не как таковую, а в особых формах прибыли и ренты»[1].

Маркс имел в виду классиков и, прежде всего, Адама Смита. Ho что бы он сказал, если бы узнал, что «политико-эконо- мы» в XX в. рассматривают прибавочную стоимость даже не в форме прибыли и ренты, а исключительно в форме процента. A это окончательно запутывает суть дела. Распутать эту путаницу можно только совершая обратный ход к истокам, т. e. восстанавливая историю, для чего она, собственно, и нужна, и получая тем самым логику, а, следовательно, метод для анализа.

<< | >>
Источник: Мареев C.H.. История экономических учений. Ч. 1: Учебное пособие для аспирантов. M.: Изд-во СГУ,2014. 285 с.. 2014

Еще по теме Введение:

  1. ВВЕДЕНИЕ
  2. Введение
  3. Введение
  4. Введение
  5. ВВЕДЕНИЕ
  6. Введение
  7. Введение
  8. ВВЕДЕНИЕ
  9. ВВЕДЕНИЕ
  10. Введение
  11. ВВЕДЕНИЕ
  12. Введение
  13. Введение
  14. І. ВВЕДЕНИЕ.
  15. Часть 1 Введени
  16. ЧАСТЬ 1. ВВЕДЕНИЕ
- Бюджетна система України - Бюджетная система РФ - ВЕД України - ВЭД РФ - Государственное регулирование экономики России - Державне регулювання економіки в Україні - Инвестиции - Инфляция - Информатика для экономистов - История экономики - История экономических учений - Коммерческая деятельность предприятия - Контроль и ревизия в России - Контроль і ревізія в Україні - Логистика - Макроэкономика - Математические методы в экономике - Международная экономика - Микроэкономика - Мировая экономика - Муніципальне та державне управління в Україні - Налоги и налогообложение - Организация производства - Основы экономики - Отраслевая экономика - Политическая экономия - Региональная экономика России - Товароведение - Философия экономики - Ценообразование - Эконометрика - Экономика отрасли - Экономика предприятий - Экономика природопользования - Экономика регионов - Экономика труда - Экономическая география - Экономическая история - Экономическая статистика - Экономическая теория - Экономический анализ -